ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Тебе, наверно, тяжело было стоять на коньках, когда ноги так застыли, — сказал Данло, пощупав ему лоб. Нос и уши у Джонатана стали красными, и теплая кожа говорила о восстановленном кровообращении. Данло тоже когда-то случилось обморозить ноги, и он знал, что, когда кровь снова заструилась по жилам, Джонатан ощутил такое жжение, словно его ступни окунули в кипяток. — Ты у нас молодец, храбрый мальчик.

Джонатан, наверно, хотел сказать ему “спасибо”, но глаза у малыша остекленели от боли, и он на время утратил дар речи.

— Было бы лучше, если бы ноги ему разморозил криолог или резчик, — сказал Данло Тамаре.

— Еще бы не лучше, только к криологам надо теперь записываться за пять дней, и ни у них, ни у резчиков лекарств больше не осталось. Что мне было делать?

— Все правильно, — мягко ответил Данло. — Ты сделала, что могла.

Долгий взгляд Тамары сказал ему о том, что ей стоит. большого труда не дать воли слезам.

— Не хочу к резчику, — вдруг сказал Джонатан. — Хочу дома остаться, с мамой.

— Мы и не пойдем никуда, — успокоила мальчика Тамара, ероша его густые черные волосы.

— Ты тоже останься тут, — сказал Джонатан Данло. — Пожалуйста, папа.

Много позже, когда мальчика уложили в постель (Данло поиграл ему на флейте, и он уснул), Данло сказал Тамаре:

— Ты должна знать: обморожение у него очень сильное. Без лекарств даже самый лучший криолог вряд ли сможет восстановить поврежденные ткани.

— Что ты такое говоришь?

Данло осторожно опустил ей на плечо свою тяжеленную новую руку.

— Пальцы, возможно, не удастся спасти. Они…

— Не хочу этого слышать, — почти выкрикнула Тамара, отшатнувшись от него. — Не надо было мне оставлять его с Пилар. Не надо было.

— Куда же еще ты могла его деть?

— Не знаю. И дальше что делать, не знаю. О, Данло, Данло, что нам делать?

И она расплакалась, гладя его по лицу. Они соприкоснулись лбами, и скоро Данло перестал различать, где его слезы, а где ее.

— Ты сделала все, что от тебя зависело, — прошептал он, — и я должен сделать то же самое.

— Только не говори, что уйдешь сейчас.

— Прости меня.

— Нет. Не время теперь. Мороз слишком сильный, и Джонатану ты нужен, как никогда.

— Силы ему понадобятся еще больше. Без еды он просто не вынесет того, что ему предстоит.

— Но у меня есть еда, — сказала вдруг Тамара и достала из шкафа проволочную корзину, прикрытую белой тканью. — Вот, смотри.

Данло осторожно откинул салфетку и увидел три золотистые буханки хлеба. Половины одной недоставало — наверно, Тамара и Джонатан съели хлеб раньше.

Но две другие остались в целости и пахли так, точно их только что испекли.

— Мне их дала одна из бывших сестер в Консерватории, — сказала Тамара. — У них еще осталось кое-что — должно быть, последнее.

— Наверно, она очень любит тебя, раз дала тебе хлеб. Но ведь его надолго не хватит.

— Я знаю, — призналась Тамара. — Я знаю.

— Джонатану нужно очень хорошо питаться, чтобы восстановить силы — одного хлеба недостаточно. Решено: завтра иду на охоту.

— Так скоро?

— Боюсь, что я и так ждал слишком долго. Если бы я не потратил попусту эти последние дни, Пилар, может быть, не пришлось бы идти с ним за едой.

— Нет, не вини себя. Откуда ты мог знать, что это случится?

Да… откуда ему было знать?

Но ведь он знал, знал, что больше ждать нельзя. Возможно, он предчувствовал, что готовит ему будущее, и уж определенно чувствовал, как истощен Джонатан, знал, что его надо спасать незамедлительно. Голос, живущий не в голове и не в животе, а еще глубже, возможно, на уровне атомов крови, шептал ему: Ступай на охоту. Почему же он не послушался? Почему не повиновался немедленно этому настойчивому шепоту? Когда-то он мечтал стать асарией, настоящим человеком, имеющим мужество и сострадание сказать “да” всему сущему. При этом он всегда знал, что должен видеть реальность такой, какова она есть, прежде чем выразить свое согласие с ней. А для того, чтобы взглянуть на мир новыми, лучистыми глазами, надо сперва проснуться и научиться видеть. Так почему же он отворачивался от страданий Джонатана? Почему сразу не взял гарпун и не побежал добывать тюленя?

Потому что убивать нехорошо, ответил себе Данло. И пока он глядел в молящие глаза Тамары, тот глубокий голос, похожий на зов снежной совы или на шепот ветра, сказал ему: Потому что мне страшно.

— Найди лекарства для Джонатана, — сказал Данло. — Продай жемчужину, если понадобится.

— Хорошо, — кивнула она.

— Теперь я должен проститься с тобой. Скажи Джонатану, что я скоро вернусь.

— Скоро? Как скоро?

— Дня через два-три, может быть, через пять — не знаю.

Тамара взяла из корзинки целую буханку хлеба и протянула ему.

— Вот, возьми.

— Нет. Я не могу.

— Тебе понадобится вся твоя сила, чтобы добыть тюленя, еще пять дней без еды ты не протянешь.

— Вы с Джонатаном тоже.

— Может быть, на фабриках созреет урожай. Или корабли придут. Или…

— Или у вас до моего возвращения не будет ничего, кроме этого хлеба.

— Но ты без хлеба можешь вовсе не вернуться. Ослабеешь и провалишься в трещину или не сможешь переждать вьюгу…

— Ничего со мной не случится.

— А вдруг случится? Тогда и нам не жить. Ты сам говорил, что охотник должен есть досыта ради того, чтобы выжило племя.

— Да, иногда кто-то должен умереть, чтобы племя продолжало жить. Но вы с Джонатаном — все мое племя. Мне нет смысла охотиться на тюленя, если вы умрете.

— Я понимаю, — сказала Тамара и отломила от буханки горбушку. — Возьми хоть это — надо же тебе съесть хоть что-то перед уходом.

— Хорошо, если ты так хочешь. — Данло положил хлеб в карман камелайки. — Спасибо.

Обняв ее на прощание, он надел маску и шубу. На улице так захолодало, что нельзя было стоять на месте. Всю дорогу до снежной хижины у него текла слюна и урчало в животе при мысли о хлебе. Он съест его завтра утром, а потом, подкрепленный этим скудным завтраком и любовью Тамары, отправится на море убивать тюленя.

Глава 18

ОХОТА

Давным-давно,

Когда люди и животные жили на земле вместе,

Всякий человек мог стать животным, если хотел,

А животное — человеком.

Все бывали то людьми, то

Животными,

И не было между ними никакой разницы,

И говорили они на одном языке.

Все слова в то время были волшебные,

И человеческий ум имел таинственную силу.

Слово, сказанное случайно,

Влекло за собой странные последствия.

Оно вдруг оживало,

И то, чего человек желал, могло случиться,

Стоило только произнести его.

Никто не может этого объяснить,

Но так все и было.

Из сказаний Налунгиака

На краю города, где море накатывает на скалистый берег, находится Гавань, представляющая собой кучку каменных бараков, деревянных причалов и клариевых ангаров. В хорошие времена — то есть почти во все времена от основания Невернеса, кроме Темного Года, — здесь всегда кипела суета.

Люди приходили туда брать напрокат ветрорезы, катамараны, буеры и прочие средства передвижения. Несколько поколений назад, при Гошеване Летнемирском, вошла в моду езда на собачьих упряжках, после чего в Гавани завелись псарни и ангары для нарт. Бесшабашные любители прокатиться по морозу находились даже глубокой зимой. Одни предпочитали буер под ярким парусом, другие — гавкающую, мохнатую тягловую силу. Каждое утро на протяжении веков в Гавани собирались толпы народу.

Война все изменила. При свете раннего утра Данло увидел, что многие ангары оплавились и почернели от взрывов — возможно, после налета кольценосцев Бенджамина Гура. Все ветрорезы и многие буеры присвоили себе червячники, чтобы браконьерствовать на севере острова. Оставшиеся лодки примерзли ко льду, и их замело снегом. Нарты стояли в одном из бараков в полной сохранности, аккуратными рядами — дерево отполировано, полозья смазаны, упряжь в отличном состоянии. Но от собак не осталось и следа — видимо, их давно уже растащили по подпольным ресторанам.

221
{"b":"228609","o":1}