ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Медведи, впрочем, умеют передвигаться по льду почти так же бесшумно, как звездный свет, и Данло, даже бодрствуя, вряд ли услышал бы что-нибудь. Не один охотник погиб вот так, попивая перед сном кровяной чай в своей хижине. Снежный дом сломать легко, особенно медведю, который способен сокрушить и более прочные преграды. Данло однажды видел, как медведь лупил лапой по затвердевшему насту над тюленьим логовом, пока не проломил его; потом он нырнул в образовавшуюся дыру и тут же выскочил обратно с тюлененком в зубах. Рассматривая следы ночного гостя с пятью здоровенными загнутыми когтями, Данло не мог взять в толк, почему медведь не вломился в хижину и не сожрал его во сне.

Возможно, этот медведь уже слопал какого-нибудь червячника, и вкус человечины ему не понравился. А может быть, что-то в запахе Данло отпугнуло его; сам Данло никогда не стал бы охотиться на белого тюленя, как бы ни был голоден, — может быть, медведи тоже способны распознавать по запаху странных и редких людей и смотрят на них как на животных имакла, которых убивать нельзя. Белые Старцы очень сильны и очень мудры.

Может быть, наиболее мудрые из медведей владеют своим чутьем столь тонко, что им не чужды понятия наподобие преклонения или веры. Данло даже засмеялся, стоя на коленях в снегу: эта мысль казалась такой невероятной, что вполне могла быть правдой. Но потом он решил, что из-за голода не способен мыслить ясно. Медведь скорее всего не тронул его просто потому, что не счел такую добычу достойной внимания. Медведи предпочитают тюленя, да и у него зачастую съедают только кожу и жир, а мясо оставляют. У Данло немного мяса еще осталось, но жира не было вовсе — все его тело напоминало ремни, обмотанные вокруг костей. Голодающий организм, чтобы получить энергию, сжигает сам себя и выделяет кетоны в процессе обмена веществ. Данло при каждом сокращении легких выдыхал миллионы этих зловонных молекул; если уж он сам это чувствует, то и медведь, конечно, способен учуять, даже через снежную стенку. Может ли он быть настолько умен, чтобы связать этот запах с голодом и истощением? Должно быть, умственные способности Белых Мудрецов допускают это — почему бы иначе медведь оставил Данло в живых?

Тара сома анима, Тотунья, произнес про себя Данло.

Спасибо, что подарил мне жизнь.

То, что этот медведь входит в число Белых Мудрецов, Данло вывел из размера его следов — и был уверен, что это самец. Он, должно быть, насчитывает футов десять роста, если станет на задние лапы, а весит около тысячи фунтов. Много мяса, понял вдруг Данло, очень много. Ему было стыдно думать об этом великолепном звере только как о бродящей по льду груде мяса, но из-за голода он ничего не мог с собой поделать. Данло встал и посмотрел на запад, где исчезала за темным горизонтом цепочка следов. Когда солнце взойдет, он сможет рассмотреть этот характерный косолапый след получше. Идти за зверем по крепкому снегу-сафелю не составит труда. Данло стало еще стыднее из-за того, что он помышляет об охоте на благородного старого медведя, оставившего ему жизнь. Но что ему еще оставалось? На тюленей можно охотиться целый год и не найти ни единого, а этот медведь, возможно, всего в нескольких милях.

Но охотиться на медведя одно дело, а убить его — другое.

Данло вернулся в хижину и вылез оттуда с медвежьим копьем в руке. Воткнув его в снег, он отыскал на нартах сканер, но подумал, что выслеживать медведя таким способом еще более постыдно. Он спрятал прибор обратно, поразмыслил немного и сказал себе, что его стыд — ничто по сравнению с отмороженными ногами и пустым животом Джонатана. Эта мысль всколыхнула в нем иной, более глубокий стыд: он чуть было не позволил верованиям своего детства помешать ему сделать то, что необходимо. Что плохого в технике, если она служит жизни? Сейчас ему, пожалуй, пригодился бы даже лазер или пулевой пистолет. Надо отыскать этого медведя как можно быстрее и убить любым доступным ему способом.

Медведю все равно, как Данло будет его выслеживать, — ведь в конце концов он все равно умрет.

Данло снова достал сканер, поднес его к глазам, глянул в его красные линзы и вдруг понял, что никогда больше не наденет на себя эту шайда-вещь. Он будет охотиться на медведя, как охотился его приемный отец и его деды из племени деваки на протяжении пяти тысяч лет. По-другому он и не умеет.

Со сканером отыскать медведя было бы проще — зато он мог бы не заметить что-то другое.

Охота — это искусство, умение настроить себя на картины и звуки мира и на животных, обитающих в нем. Червячнику, палящему из лазера с ветрореза по стае волков, ни на что настраиваться не надо. Его путь — высокотехническая бойня, механическое производство огромных количеств мяса и жира.

Червячник нипочем не пошел бы по следу, оставленному медведем на снегу, и посмеялся бы над суеверными алалоями, которые молятся за души убитых ими животных. Но Данло знал, что души животных перекликаются друг с другом, а иногда даже заговаривают с людьми. Каждый дух связан со всеми другими переплетениями незримых нитей; халла-природа мира сверкает повсюду, как кружевная паутина, — надо только уметь ее разглядеть.

Отложив сканер вторично, Данло осознал, что с раннего детства обучался этому редкостному искусству, умению видеть. Его учила этому гениальная тотемная система алалоев.

Он, как все его соплеменники, знал сто обозначений того, что у цивилизованных людей называется просто “лед”. Есть малка, силка и морилка — смертельный лед, который выглядит достаточно прочным, чтобы выдержать человека, но ломается, как только на него ступишь. Вспоминая эти слова, Данло представлял бирюзовые оттенки илка-рада и прочие ледяные узоры там, где червячник увидел бы только сплошную равнину белого льда. Алалойское мировоззрение было для него не только линзой, позволяющей видеть мир более правдиво, чем через сканер червячника, но и способом выжить среди ледовых островов западного океана.

Червячник ни за что не выжил бы здесь, в тесной близости со льдом и небом. Он умер бы в ситуации, которая алалойскому ребенку пошла бы только на пользу. Вот почему червячники и прочие цивилизованные люди отправляются во льды не иначе как с лазерами, обогреваемыми парками и ветрорезами. И потому же Данло не хотел пользоваться сканером: не потому, что находил это аморальным, а потому, что сканер напоминал темный кристалл некроманта, уводящий его из одного мира в другой. В охоте на медведя он будет полагаться на кремневый наконечник копья и силу собственных мускулов; будет скользить на лыжах по снегу-буриша, как всякий алалойский охотник, и всякое нарушение этой тесной связи между ним и миром может привести его к неудаче и даже к смерти.

Ло люрата лани, Тотунья, помолился он. Силийи ни моранат.

Произнеся это, Данло достал из рюкзака не темные очки, в которых шел сюда из Невернеса, а простой кожаный обруч с деревянной вставкой для глаз. Узкая щелка в дереве пропускала ровно столько света, чтобы не вызвать снежной слепоты. Данло выстругал эти очки, пока рассказывал Джонатану сказку, сам не зная зачем, и опять-таки не зная для чего взял их с собой в поход. Теперь, закрепив их на голове, он порадовался, что они у него есть. Благодаря им он будет видеть чудесный мир льдов таким, какой он на самом деле. Нечто глубокое и таинственное побудило его сделать эти очки, и оно же теперь побуждало его охотиться на алалойский лад.

Взяв копье и повернувшись лицом к ветру, Данло почти услышал голос этого нечто, зов судьбы.

Все утро он шел по следу медведя, строго на запад. У медведя, казалось, тоже была своя цель — он то ли шел к излюбленным тюленьим лункам, то ли возвращался к себе в берлогу. След на плотном снегу был прям, почти как Восточно-Западная глиссада, и лишь местами огибал участки илка-рада или трещины. Солнце поднималось все выше, и на кобальтовом небе появились легкие шафрановые мазки, а воздух слегка прогрелся. Данло чувствовал это тепло в легких порывах ветра, который проникал в прорезь его очков и касался глаз; он вообще, как ни странно, не чувствовал холода, как будто азарт охоты зажег в его сердце и крови огонь, который не смогла бы разжечь самая сытная пища. Он стал более бодрым, более собранным, более живым. Ему казалось, что он чует во встречном ветре густой дымный запах медведя, и ему мерещился скрип снега под черными медвежьими когтями где-то впереди. Несмотря на прилив бодрости, Данло был очень слаб, однако отталкивался и скользил по шелковистой белизне со скоростью, недоступной медведю. С каждой милей, пройденной по ледяной коже океана, он чувствовал себя все сильнее, как будто пурпурный свет, отражаемый ледяными соцветиями, питал его, а ветер вдыхал в него новую жизнь.

225
{"b":"228609","o":1}