ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Понятно, — повторил Данло и снова попытался пошевелить руками и ногами, но не смог. — Но разве не проще было бы приказать ему убить меня?

— Проще, да, но опаснее. Убить великого Мэллори Рингесса — это громадный риск. Даже инсценированное покушение на него настроило бы всю мою церковь против меня. Это преступление я не смог бы свалить на кольценосцев и сам бы оказался под подозрением. Кроме того…

— Да?

— Трудно было бы найти такого божка, который согласился бы убить бога.

— А твои воины-поэты?

— Ярослав Бульба тоже верит, что ты Мэллори Рингесс, — улыбнулся Хануман, — и я с трудом уговорил его кольнуть тебя той иголкой.

— А во что верит твой мнимый убийца?

— В то, что помог мне дискредитировать Бенджамина Гура с его дураками-кольценосцами. Весь город видел, как этот человек в своей слепой одержимости едва не убил тебя.

Данло казалось, что в зрачок его левого глаза вогнали осколок стекла из разбитого окна. Ему ужасно хотелось потереть глаз, но он не мог шевельнуть рукой.

— Я так и думал, что ты захочешь заткнуть мне рот, — сказал он, — но не догадывался как.

— Неужели не догадывался? Ты, который всегда смотрел в корень?

— В таких делах ты всегда был умнее меня, Хану. Умнее и тоньше.

— Возможно, но твой план тоже достаточно тонок. Просто великолепен. Ты чуть было не осуществил его, несмотря на большой риск.

Одна дверь, и только одна, открывается в золотое будущее, которое я видел. Агира, Агира, почему я выбрал не ту дверь?

— Твой отец, конечно, взялся бы за дело иначе. Он был великим стратегом и тактиком — настоящим полководцем. Он, несмотря на свою прославленную смелость, никогда не явился бы в мой собор и не отдался бы на мою милость.

— Я на твою милость не рассчитывал, Хану.

— Верно. Ты хотел воспользоваться моментом и сместить меня. Твой отец отверг бы такую стратегию как недостаточно изящную, не говоря уж о ее безрассудстве. Он устроил бы себе базу где-нибудь в городе — в Пилотском Квартале, скажем, или около Огненного катка — и лишь тогда бы объявился, сплотив вокруг себя своих друзей и последователей. Крикливые кольценосцы Бенджамина Гура сразу примкнули бы к нему, и больше половины Ордена тоже. Даже инопланетяне собрались бы под его кровавое знамя. И хариджаны, и мозгопевцы, и тихисты — это движение охватывало бы улицу за улицей, захлестнуло бы весь город. У меня не было бы шансов остановить его.

Данлo, стараясь перебороть головную боль глубоким дыханием, сказал:

— Такой план я тоже обдумывал, но отказался от него по двум причинам.

— Назови мне их, пожалуйста.

— Я не хотел развязывать в городе войну. Смертей в Невернесе и без того хватает.

— А вторая причина?

— Она вытекает из первой. Увидев, что дело твое проиграно, ты бежал бы из города и продолжил войну в космосе. Твой побег меня не устраивал.

— Но нельзя же выиграть войну, не начиная ее, Данло.

— Я… хотел попробовать.

— Твоя верность ахимсе изумляет меня. Ты мог бы одержать полную победу.

— Выиграв таким образом, я проиграл бы все, что действительно имеет значение. У меня был шанс покончить с войной, не совершая больше убийств.

— Ну что ж — твой шанс обернулся против тебя, и ты проиграл. Судьба изменила тебе, Данло. Одна дверь, и только одна…

— Вот почему ты лежишь передо мной парализованный и ждешь, чтобы судьбу твою решил я.

Сердце Данло билось тяжело, отдавая в горло и голову.

— Проще всего было бы убить меня, правда?

— Да, это было бы просто, но глупо. Ведь не думаешь же ты, что это реально — парализовать твое сердце и легкие и отправить тебя из Невернеса, как этого предателя-резчика.

Данло закрыл глаза, слушая звуки вокруг и внутри себя, где, как большой красный барабан, било сердце. Он почти чувствовал, как камень под ним вибрирует от ритмичного пения десяти тысяч голосов, почти слышал рев полумиллиона человек, выкрикивающих за стенами собора его имя: “Мэллори Рингесс! Мэллори Рингесс! Мэллори ви Соли Рингесс! ”

— Они все еще ждут тебя — вернее, твоего отца, — сказал Хануман. — Они всю свою жизнь ждали его возвращения.

— И ты не можешь просто взять и прогнать их, да?

— Да. Боюсь, разгонять их теперь было бы опасно.

Данло снова закрыл глаза и почти увидел, как звуковые волны полумиллиона голосов бьют в наглухо закрытые окна башни, прогибая их внутрь.

— Да, пожалуй, — сказал он.

— Знаешь, резчик был не единственный, кто обратился ко мне, когда я велел отнести тебя сюда. Были и другие, желавшие пообщаться с тобой — вернее, с твоим отцом.

— Кто же это?

— Лорд Харша и лорд Мор — они хорошо знали твоего отца. Еще Бертрам Джаспари.

— Бертрам Джаспари? А ему-то что надо от Мэллори Рингесса?

— Кто его знает? Может, он надеется, что Рингесс даст ему свободу, а может, хочет пригрозить ему, даром что Рингесс — бог.

— Я не желаю его видеть.

— Само собой — я тоже не желаю, чтобы он видел тебя таким. Есть, однако, кое-кто, с кем ты наверняка захочешь увидеться.

— Кто?

— Фраваши по имени Старый Отец. Он постучался с восточного портала. Думаю, это тот самый Старый Отец, у которого ты учился до поступления в Академию.

— Странно, что он пришел сюда.

— Так он не знает, что в роли твоего отца выступаешь ты?

— Я не уверен. Он знал, что я ищу Констанцио, но не знал зачем.

— Хотелось бы верить, Данло.

— Теперь мне почти все равно, веришь ты или нет.

— Но этот фраваши тебе не безразличен, правда?

— О чем ты?

Шапочка на голове Ханумана ярко вспыхнула, и он сказал:

— Я приглашал его в собор, но он отговорился какой-то глупостью: он, мол, не может войти в здание, где больше одного этажа или больше пятидесяти футов вышины.

— Но это правда! Если фраваши войдет в такое здание, он может лишиться разума.

— Это всего лишь суеверие, я не сомневаюсь. Я поместил его в часовню, в одну из камер.

— Ты… посадил фравашийского Старого Отца в тюрьму?

— Только пока Ярослав Бульба не определит степень его соучастия в заговоре.

У Данло перехватило дыхание, как будто Хануман пнул его в живот.

— Хану, Хану, нельзя же пытать Старого Отца!

— Почему нельзя? Я всю вселенную подверг бы пыткам, чтобы вырвать у нее ее тайны. Она-то меня достаточно мучила.

Данло не находил слов для выражения ужаса, который сверлил его внутренности, точно ядовитый червь, и только молча смотрел на Ханумана.

— Кстати, я послал своих воинов-поэтов на поиски Тамары. Они найдут ее и тоже приведут сюда.

— Зачем, Хану? Она не имела никакого отношения к моему плану.

— Может, и так, но она ключ, отпирающий дверь.

— К-какую дверь?

— Дверь в твое сердце. К твоей проклятой воле. Ты единственное существо, которое я пытать не намерен, Данло. Если уж эккана и нож воина-поэта не вскрыли нервов твоей души, то надо поискать другие средства.

— Нет! — взревел Данло в порыве неудержимой ненависти. Вены у него на шее вздулись, голова дернулась вверх, точно стремясь оторваться от парализованного тела. — Ты уже пытал ее однажды! Ты надругался над ее памятью — довольно уже, хватит!

— Довольно никогда не бывает. — Хануман положил ладонь на лоб Данло и мягко прижал его голову обратно к ковру. — Воли нет конца — тебе ли не знать. Но Тамару я не хотел бы трогать, да этого и не понадобится, верно?

Данло, не имея возможности сопротивляться Хануману, перестал буйствовать и расслабил шейные мускулы. Но ненависть продолжала пылать в его сердце и в его глазах, и он не мог смотреть на Ханумана.

Никогда не убивай, никогда не причиняй вреда другому, даже в мыслях.

— Тамара, должно быть, испытывает страшное горе, потеряв сына, — сказал Хануман. — Она и без того настрадалась — к чему доставлять ей новые страдания?

— Нет! — снова крикнул Данло, и гнев заставил его перейти на родной язык: — Эло лос шайда! Шайда, шайда, шайда!

Он умолк. Его сердце отстучало девять раз, и Хануман тихо сказал:

246
{"b":"228609","o":1}