ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Мардук называется прежде «своего сына законного» Набу, когда речь идет о Мардуке всемирном. При обратном же порядке следования бог-отец понимается лишь как божество одного города — Вавилона. Уже Набопаласар различал эти две его ипостаси. Он также позволял себе называть божество двумя разными именами: Господин[27] и Мардук. Текст, посвященный Навуходоносором восстановлению дворца, воспроизводит это различие. В первую очередь Мардук в нем действует как бог Вавилона — столицы, долго остававшейся разрушенной ассирийцами, — в таком качестве «отмстивший» Ассирии. После этого на сцене появляется Мардук — владыка человечества; именно он «дал в руки <царя> народы всех стран целиком». Эти роли не смешивались; они хотя и приписывались одному и тому же богу, но в разное время.

Мардук был покровителем и инициатором восшествия на трон Навуходоносора. Его питомец не забывал об этом упоминать. «Без отдыха держу я бразды Мардуковы, и он воспитал меня», — провозглашал царь. Здесь имеется в виду бог космический, наследник и субститут древнего Энлиля. В этом качестве он мог даровать власть не только над Вавилонией, но и далеко за ее пределами — над всем человечеством. Он делал законной власть Навуходоносора повсюду, где она утверждалась. Впрочем, и Набу давал ту же самую власть над землями до Средиземного моря, вплоть до египетской границы. Но причина тому была другая: он имел полномочия делать это, потому что был верховным божеством Вавилонии, а Вавилония считала «Благодатный полумесяц» своей военной добычей — поколением ранее она с оружием в руках отобрала эти территории у Ассирии.

Это различие Навуходоносор всегда соблюдал: как «пастырь» империи он был «избранником неотменным сердца Мардукова», как царствующий в Вавилонии — «возлюбленным Набу». Между прочим, только Навуходоносор принял такой титул; его предшественники называли себя всего лишь «дорогими» для бога Вавилона. Когда же Навуходоносор вел вавилонское войско в бой, он, как и следовало, прежде искал покровительства божества, чьих почитателей вел за собой, то есть бога всех вавилонян — Набу. В этих случаях тот по протоколу и именовался первым. Так было всегда, когда Навуходоносор действовал только как царь «страны», а не глава империи. Как без обиняков заявляет государь, «Набу всегда ведет подле меня войско могучее, несокрушимое, поражающее моих врагов, побеждающее моих противников». С этих же позиций объясняется первенство Набу в надписях Вади-Брисса и Нахр-эль-Кельба; вавилонский царь хотя и говорит там о своих главных свершениях, но лишь о тех, которые он предпринимал в Нижнем Двуречье. Его победы в западных областях также были победами государя, царствующего над Вавилонией. Поэтому он и их приписывал «силе» главного владыки своего царства — Набу.

Из-за этих теологических и политических тонкостей царские слова могли утратить ясность и простоту, из них никак не исчезала неприятная двусмысленность. Но при Навуходоносоре писцы совершенно не пытались преодолеть ее. Быть может, им даже нравилась возможность от нее не отказываться. По здравому рассуждению, она устраивала всех: Навуходоносора, жителей Вавилонии от севера до юга, служителей «Дома под высокой кровлей». Никто не был кровно заинтересован в том, чтобы защищать положение Мардука по отношению к его сыну, а их смешение делало спор на эту тему бесплодным.

Может статься, жрецы даже сознательно поддерживали этот синкретизм: в вавилонском храме Мардука они служили и на алтаре Набу. Его придел получил то же имя, что главный храм этого бога в Барсиппе: «Дом правды»[28]. «С паперти своей приходит Набу, сын могучий, идущий из Барсиппы <…>, на праздник Нового года» и, как изъясняет Навуходоносор, остается там во время церемонии. И наоборот, придел под названием «Дом под высокой кровлей», соименный главному храму Мардука, был возведен на священной площади в Барсиппе. Таким образом снималось недовольство, развеивалось подозрение, которое могло возникнуть у обеих жреческих коллегий. О каком предпочтении можно было говорить, когда всегда именовались оба храма, поскольку в обоих соседних городах были святилища обоих божеств, носившие одинаковые названия? Устанавливать иерархию между ними было бы рискованно и, в сущности, никому не было полезно. Когда Набонид сделал это, разразился кризис, конец которому положила только война.

Навуходоносор, как и его предшественники, неизменно отчитывался перед богами, закончив постройку или перестройку какого-либо здания — храма или дворца. Но возможности таких сообщений быстро исчерпывались, ведь подобные предприятия не совершались равномерно на всём протяжении царствования. Впрочем, государь последовательно, из одной надписи в другую повторял сведения о работах, проводившихся прежде и в других местах; иногда он ограничивался простым перечнем, но, бывало, повторял сообщения своим божественным доверителям дословно. В предыдущие века ассирийские цари обходили эту трудность: желая уведомить бога об успехе в какой-либо области — например, о победоносном военном походе, — они писали ему письмо. Табличку приносили к статуе, а если была такая возможность, даже клали ей на колени. Пользовался ли таким приемом Навуходоносор? Если да, то это объясняет, почему в дошедших до нас надписях он сообщает лишь о строительстве зданий, культовых и светских, и почти не говорит об иных событиях. Возможно, на тридцать седьмом году правления он велел записать перипетии своей борьбы с фараоном; похоже, что рассказ о них содержится на одном фрагменте таблички. Предположительно это послание было адресовано богине Гуле, но имя божества сейчас прочесть невозможно. Да и вообще сохранность таблички настолько плохая, что нельзя сделать никаких выводов о характере этого документа.

С самого начала царствования Навуходоносора его победы обеспечили ему значительный авторитет; но не желал ли он раздвинуть пределы свой власти, оправдать и утвердить ее с помощью религии? Иными словами, не хотел ли он стать для своих подданных богом? Вообще вавилонские цари и при жизни не считались богами, и после смерти ими не становились. Они рождались, жили и умирали, как прочие смертные; правили людьми, но и сами оставались людьми. Известно лишь одно исключение — Саргон по прозвищу Древний. Безусловно, его личность и судьба были необычайны, по праву удивляя как современников, так и все последующие поколения. Выйдя из безвестности, он сумел создать империю — первую в истории Ближнего Востока; он объединил под своей властью всю долину Двуречья, где прежде существовали независимые города-государства, и присоединил к ней Сирию. Литература сделала из него героя; богословские руководства приводили в качестве примеров эпизоды из его жизни, в которой большие успехи чередовались с очень тяжкими неудачами. В VI веке его культ еще отправлялся, но был не очень распространен, так что Саргон стал не более чем второстепенным божком. Тем не менее его пример мог внушить Навуходоносору или его окружению мысль о том, что монарх может быть обожествлен. Никто из его предшественников не совершал таких попыток. А Навуходоносор? Ответ будет положительным.

Это желание родилось не сразу — оно проявилось лишь в конце царствования. Да и нигде в официальных текстах Навуходоносор прямо не представляет себя божеством. Царь всегда проявлял сдержанность и благоразумие. Сильно расширив отцовский дворец (он удвоил его площадь), Навуходоносор воздержался от того, чтобы резко подчеркивать величие совершённого дела. Наоборот — из отчета, составленного по этому случаю, можно было понять, будто новое здание стояло среди городских улиц довольно неприметно. Государь заботился прежде всего о боге Вавилона и о его храме: «Страх Мардуков поселился в моем сердце, и решил я не перестраивать улиц, расширяя обитель царства моего, и не уменьшать храма Мардукова <…>. Так делал я, чтобы расширить обитель свою».

Но эти строки говорят не просто об удачном архитектурном проекте. Внимательно прочитав их, современники не могли обмануться. Градостроительные планы были чрезвычайно обширны, воплощавшиеся в них амбиции — также очень велики, и слова подбирались так, чтобы это изящно подчеркнуть. На самом деле новое здание описано как храм. Слово «обитель» (чтобы не было никакой двусмысленности, при нем стоит определение «пречистая») обозначало тайное внутреннее помещение святилища, где жил бог и только он. До Навуходоносора только раз дворец был назван «обителью» — на такое отважился Сеннахериб. Совпадение не было случайным: ассирийский царь тоже хотел достичь обожествления.

вернуться

27

Бел (аккад.), Ваал (евр.).

вернуться

28

Эзида (шумер.).

23
{"b":"228610","o":1}