ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— А что ответил Хемингуэй?

— Что понимает, почему мужчина может свести счеты с жизнью из-за тебя. Отличная могла бы получиться история, не находишь? Я вижу ее как пьесу. Или еще лучше кинофильм о том, что было в Париже, что случилось с нами, что теперь кризис прошлого лета можно выдумать заново — уже для развлечения, а вновь обретенная тогда связь если не позабылась, то отошла на задний план.

Скотт позднее записал в своем дневнике, что этот год вместил в себя «1000 вечеринок и никакой работы». Это было хорошее резюме, но оно ничего не объясняло.

На Ривьере мои приступы боли в животе не участились — это случалось по-прежнему каждую неделю-другую, но стали острее. Бывало, все мы — Мерфи, Дотти Паркер, Эстер, Арчи Маклиш и его жена (как же много народу было в тот месяц!) — прогуливались по занимающим семь акров роскошным садам и террасам виллы «Америка» или по пляжу де ла Гаруп, который теперь все называли «пляжем Джеральда», и внезапно без предупреждения меня скручивало. За какую-то минуту всем моим разумом овладевала боль или непереносимая потребность облегчиться, и я покидала компанию. На то, чтобы дойти до гостевого домика, уходила целая вечность.

Добравшись до цели, я глотала таблетку из оставшихся у меня после операции и, запершись в спальне, сворачивалась клубочком на кровати, ждала, пока боль отступит. Каждый раз, когда это происходило, я говорила себе: «Это пройдет, это пройдет…» — пока меня не отпускало, а после спала час или два и просыпалась посвежевшая, будто и не было никакого приступа. Но пару раз лекарство не помогало, и тогда Скотт вызывал врача, ангела-спасителя, несущего мне шприц с морфином.

Я начала следить за тем, что ем, и старалась не пить, чтобы максимально сократить симптомы. Я не желала участвовать во всех развлечениях нашей компании, но и не хотела становиться «больной женой Фитца», так что делала все возможное, чтобы посещать хотя бы обеды на террасе, послеобеденные прогулки по пляжу и вечерние коктейли в очередном выбранном Джеральдом живописном уголке.

После обеда были игры, карты и шарады, а когда к нам присоединились Коул и Линда, долгие вечера стали проходить за нашей любимой игрой из прошлого лета — только теперь за пианино был Коул, а не я. Скотт сказал, что иногда замечает, как я щурюсь и поджимаю губы, а Сара понимала, что со мной что-то не так, если я замирала и затихала. Мне было приятно понимать, что они обращают на это внимание, что им не все равно.

Но конечно, забота может воплощаться — или не воплощаться — по-разному. Мы со Скоттом не занимались любовью с тех пор, как приехали в Антиб. Мы и до этого долго не занимались любовью, даже не вспомнить было, когда это случилось в последний раз. Учитывая, как часто мне становилось скверно, стоило радоваться, что Скотт не посягает на меня — если он не просил, мне не приходилось отказывать. Но вместо этого я чувствовала, что это он отказался от меня, что он меня не хочет. Я не ощущала притяжения, не чувствовала его интереса, не видела сигналов, привычных любой супружеской паре, — флирта, многозначительных взглядов, которые дали бы мне понять, что, когда я хорошо себя чувствую, он все еще желает меня.

Боль и неуверенность — пожалуй, вот что я испытывала, когда однажды вечером мы собрались поужинать в Сен-Поль-де-Ванс, в ресторанчике на скалистом холме с видом на море. Августовское солнце еще готово было дарить нам свое присутствие до самого вечера. Мы сидели в патио, глядя, как лучи окрашивают камни в оранжевый, затем в розовый, затем в лавандовый цвета, ели рыбу с оливками и пили местное вино, которое так нахваливал Джеральд.

— Необычайное вино, — сказал он, пока официант наполнял наши бокалы. — Не то столовое, какое продается на каждом шагу, и не крестьянское пойло, которое подают на Левом берегу, такое густое, что его жевать можно. Это вино откроет вам новый мир.

Поскольку это был Джеральд, который никогда не тратил свой энтузиазм на недостойные объекты, к тому времени, когда солнце закончило погружаться в море, я выпила не один, не два, а целых три бокала вина, хотя и знала, что расплата не заставит себя ждать.

Когда я была на своем третьем бокале, кто-то — не вспомнишь уже, кто именно, — заметил вслух, что великолепная и всеми любимая танцовщица Айседора Дункан, одна из моих кумиров, обедает за столиком на другой стороне патио.

— Как? Серьезно? — воскликнул Скотт, выпрыгнув из кресла, и через несколько мгновений не то повалился, не то бросился к ее ногам — на тот момент я уже плохо различала такие детали.

Мисс Дункан протянула ему руку, провела по лицу и погладила по волосам. Он просиял.

— Как вы прекрасны и ослепительны, мой преданный рыцарь.

— Суть моей жизни — служение вам, — заявил Скотт.

«Какого черта?» — подумала я.

Она была моей. Он был моим. Я залезла на стул, прошла по столу, ступила на каменный парапет и спрыгнула на ступени лестницы.

Если бы только эти ступени были фонтаном вроде того, на площади «Юнион Сквер», но нет. Они были сделаны из старого прочного камня, а мои каблуки не были созданы для прыжков. В следующую секунду я опиралась на саднящие ладони и колени, а Сара, приобняв меня, помогала подняться на ноги. Кровь стекала у меня по голеням. Помню, я порадовалась, что на мне нет чулок.

— Ненавижу, когда выходит такое дерьмо, — пробормотала я.

Еще помню, что Скотта произошедшее взволновало куда меньше, чем Марфи и Маклишей. Думаю, ему даже понравилось это представление — возможно, потому я его и затеяла.

Как-то ночью ближе к концу нашего визита мой сон, в котором я спорила с Безумным Шляпником о том, вышли ли из моды шляпки-клош («Перья! — кричал он. — Поля!»), прервала резкая боль. Мгновение я не понимала, кто я и где нахожусь, а потом взяла себя в руки и попыталась утихомирить боль, перекатившись на бок. Когда это не помогло, я встала и направилась в ванную.

Гостевой домик огибал двор на манер растянутой буквы «и». Чтобы добраться до уборной, нужно было пройти по крытому переходу до двери возле кухни. Я едва добралась туда, когда боль усилилась и повалила меня на колени. Казалось, кто-то вонзил мне в живот широкий мясницкий нож и теперь шарит там лезвием, проворачивая его и рассекая плоть… Я ждала смерти, я почти ее хотела… Не могла пошевелиться, не могла говорить, даже слишком глубокие вздохи заставляли нож проворачиваться сильнее.

Одна таблетка не помогла, и я приняла еще одну. И ждала, согнувшись пополам, дыша, дыша, ожидая, дыша…

«Господи, пожалуйста», — рефреном крутилось у меня в голове.

Кажется, прошла целая вечность, но облегчение все не приходило. Я проглотила еще несколько таблеток, отчаянно желая, чтобы проклятое лекарство наконец-то выполнило свое спасительное предназначение. Пусть отпустит хоть немного. Тогда я разбужу Скотта, и он вызовет врача.

Позже Скотт рассказал мне, что проснулся и понял, что меня нет. Когда через некоторое время я так и не вернулась, он отправился на поиски и обнаружил меня на полу в ванной: я сидела, привалившись к стене. Он побежал за помощью. Джеральд и Сара послали смотрителя за доктором, а потом втроем подняли меня, и мы несколько часов просто бродили по саду. Тем временем поднялось солнце, и птицы носились наперегонки с дерева на дерево.

Доктор появился только к полудню — он принимал роды в Ле-Понте, так что мы все бродили и бродили. Только когда я смогла внятно отвечать на вопросы, они позволили мне лечь и отоспаться после действия таблеток. Я не помню ничего — только всепоглощающую темноту и бесконечную радость, что, хвала Всевышнему, боль отступила, рассеялась и больше ничто никогда не причинит мне вреда.

Глава 35

5 февраля 1926

Дражайшая Вторая Сара!

Я бесконечно рада, что ты в Париже и учишься в Сорбонне, хотя мне жаль, что из Джона вышел непутевый муж. Не сомневаюсь, развод — это ужасно тяжело.

Твое письмо застало меня в Пиренеях, в городе Салье-де-Берн, где я прохожу курс лечения — доктор диагностировал колит. Ежедневное купание в горячих соленых источниках должно исправить все, кроме того, что я не смогу повидаться с тобой, пока не вернусь в Париж в марте.

Мы поселились в отеле «Белвью», кроме нас здесь всего пятеро постояльцев. Колит, наверное, давным-давно вышел из моды — и почему меня никто не предупредил? Здешняя деревушка — это очаровательное, тихое и мирное местечко, так что неудивительно, что Скотт его терпеть не может. На самом деле его бесит, что он не может быть в самой гуще событий с этим парнем Хемингуэем — я рассказывала тебе о нем.

Скотт вообразил, что его священный долг — свести Хемингуэя с Максом Перкинсом из «Скрибнерс». Я уже умыла руки — Хемингуэй написал отвратительную «сатиру» на книгу нашего хорошего друга Шервуда Андерсона (а тот, надо добавить, был его первым наставником!) и настаивает, что издатель, который заполучит его «крайне серьезный роман» про коров — точнее, про корриду, — должен также напечатать его другую книгу, «Вешние воды».

Даже его жена считает, что он неправ. Он настоящий притеснитель, но Скотт этого не видит. Даже считает, что я ревную его к лучшему другу. Кстати, Скотт изначально был против этой книги, но Хемингуэй настоял, и Скотт сдался. Глядя на них, и не подумаешь, что Скотт старший из двоих.

Как думаешь, под силу солям вылечить не только кишечное расстройство, но и мои расстроенные чувства?

И хорошие новости: «Великого Гэтсби» теперь можно увидеть на Бродвее. Критики довольны, и намечается сделка с киношниками, так что Скотт снова на вершине мира.

Мы оставили Скотти с няней. Обязательно загляни к ним. Малышке уже четыре, и после года здесь она чудесно говорит по-французски, мы могли бы у нее поучиться.

Какое счастье, что ты теперь неподалеку.

Видишь, соли уже сработали!

Сердечно твоя,

Z.
53
{"b":"228620","o":1}