ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Ради Бога, не надо его есть, он ядовитый.

— О! Меня ничто не может отравить, — сказала она, роняя покатившийся по её платью гриб. Нигде смерть не ждёт меня.

20

Сёстры Мендёр оказались неравнодушны к соседству Арсена. Из окна кухни было видно, как он ходит туда-сюда около дома Юрбена, и вероятно, из-за того, что он поселился там, поссорившись с семьёй, возникало упоительное ощущение, что теперь он свободен и беззащитен. Жюльетта наблюдала за домом старика с пылким любопытством. Хотя в её отношениях с родными постоянно обнаруживалась какая-то напряжённость и агрессивность, на лице у неё была написана глубокая радость, а в чёрных глазах тлело нежное пламя. Жюльетта полагала, что причины, оказавшиеся достаточно вескими, чтобы заставить Арсена уйти из дома, должны были относиться к разряду таких, которые ставят под сомнение всё. И она с тревожной надеждой ждала своего часа.

Оттого, что восторг Ненасытной выглядел поверхностным, родителям было не легче. Уже в тот день, когда Юрбен впервые отправился спать в свой дом, она закусила удила. Домашние подумали было, что у неё что-то нечисто со стариком, не очень, впрочем, при этом обеспокоившись. А вот присутствие Арсена, угрожавшее семейной чести, казалось делом гораздо более серьёзным. Возвращаясь с поля, Ноэль старался придумать для старшей дочери такие дела, которые бы заставили её забыть про соседа. В первый день ей велели вырыть яму для навоза, на следующий день — перетащить деревянную литейную форму из одного сарая в другой. Большая Мендёр работала без передышки и не отвлекалась. С наступлением темноты она нехотя бросала свою работу и шла на кухню ужинать, где мела со стола за десятерых. Грудь её в этот момент начинала дрожать, сотрясаться и подскакивать, а огромные коровьи глаза метали молнии. К счастью, тут подошла очередь Мендёров пользоваться молотилкой, и старшая дочь на два дня нашла в ней какое-то утешение. Несколько парней пришли из деревни помочь им, чтобы позднее получить такую же помощь от них. Вот только работать им приходилось на Ненасытной не меньше, чем на молотилке. Нельзя было перевернуть буквально ни одной охапки соломы, чтобы не обнаружить где-нибудь её ляжек, а шум машины постоянно перекрывался похотливым ржанием, слышным аж на другом конце Во-ле-Девера. Сверх того, только за эти два дня она лишила невинности сына почтальона, четырнадцатилетнего подростка, только что получившего свидетельство об окончании начальной школы, а также четырёх внуков орнсьерского нотариуса, которые, не думая ни о чём дурном, просто проезжали мимо на велосипедах. Родители пострадавших горько жаловались, а почтальон, вовсе не пытаясь на этом деле заработать, всё же потребовал один франк в возмещение убытков. Снова у Мендёров неприятность. За все эти прегрешения Ноэль устроил старшей дочери только одну взбучку, от которой, правда, её спина запестрела всеми цветами радуги.

Арсен, одинокий и ко всему равнодушный, проводил долгие часы в доме Юрбена, предаваясь горю и кипя от гнева. Ему казалось, что он навсегда утратил охоту к труду и желание находиться в обществе себе подобных. Все его мысли были о Викторе и Белетте. Он задавал себе вопросы, которые ещё больше усугубляли его страдания: как давно начались эти встречи в комнате для инвентаря, как Виктор добился своей цели и почему Белетта ему уступила, поддалась ли она любопытству или же подчинилась принуждению. Чем больше он об этом думал, тем более возмутительным — в первую очередь, по своему умыслу — казалось ему поведение Виктора. Он всё больше и больше открывал в нём своего врага, — о чём смутно догадывался и раньше, — человека, которому он противостоял всем своим существом.

Арсену казалось, что, застань он врасплох служанку в компании какого-нибудь другого мужчины или парня из их деревни, даже если бы им оказался Арман Мендёр, он бы нисколько не возмутился бы, хотя недовольство, конечно, высказал бы. И это действительно было так. Он прекрасно помнил, как, прознав о встречах Белетты с одним двадцатилетним парнем, без всякого волнения думал о возможности романа между ними. Даже если бы этот парень и попользовался благосклонностью Белетты без лишнего шума, подобного рода приключение нисколько не уронило бы её в глазах Арсена. Так что унизительный характер свиданий в комнате для инвентаря целиком определялся личностью Виктора.

Луиза навещала Арсена в доме Юрбена. Не задавая ему вопросов, она старалась заинтересовать его жизнью фермы, рассказывая о своих занятиях и о состоянии работ. Её визиты не доставляли Арсену ни малейшего удовольствия, и он выслушивал её рассеянно, а то и нетерпеливо. И всё-таки из её слов он понимал, что на ферме очень его не хватает. Его отсутствие сказывалось на ходе работ. Юрбен, освободившись с первого сентября, сам предложил Луизе поработать ещё. Приняв неожиданное решение покинуть ферму, Арсен думал, что некоторое время будет там работать, соблюдая меры предосторожности, чтобы не столкнуться лицом к лицу с братом, но теперь даже сама мысль о том, что он остаётся компаньоном Виктора, пусть даже издали, не соприкасаясь с ним, была ему противна. У него возникла потребность постоянно ощущать между ним и собой чётко проведённую границу. Его и так смущало, что еду ему приносили с фермы, и он собирался начать готовить себе пищу самостоятельно на кухне у Юрбена. Как-то вечером ужин ему принесла сама Луиза. Во время беседы она как бы невзначай уведомила его о своём решении уволить Белетту. Возможно, она подозревала, что служанка сыграла какую-то роль в уходе сына. Считая, что теперь он на ферме человек чужой, Арсен не чувствовал себя вправе возражать, но это увольнение, о котором он и сам чуть было не попросил мать несколько дней назад, сильно раздосадовало его.

Белетта несколько раз в день проходила мимо дома Юрбена. Именно она по утрам и вечерам носила молоко на сыроварню. А днём она гоняла коровье стадо на общинный выгон. Она брела боязливо с одеревенелым затылком и пылающими щеками, хотя всё же отваживалась бросать взгляды в сторону дома, надеясь, что Арсен подойдёт к ней, даже упрекнёт за её поведение, но потом всё в конце концов образуется. Белетту мучило скорее сожаление, чем раскаяние. То, что она отдалась Виктору, в сущности, не имело для неё большого значения. Во время их свиданий ей ни разу не приходило в голову, что она делает что-то важное. Да и для Виктора это мало что значило, хотя в критический момент встречи с Арсеном он сразу стал серьёзным. Если бы только она знала, что Арсен увидит в этом деле столько дурного, она, конечно, отказала бы Виктору. Тем не менее всякий раз, когда Белетта проходила мимо дома старика, ей казалось, что внутри неё возникает какая-то тяжеловесная тень. Она снова и снова горела от стыда, как в тот момент, когда Арсен застал её с Виктором. И ей начинало казаться, что теперь она не имеет права любить Арсена. На лугах, в обществе других пастухов, она забывала о своём горе, но на ферме постоянно ощущала, как сильно не хватает ей присутствия этого спокойного и сурового парня, который ради неё смягчал блеск своих стальных глаз и ещё так недавно окружал её прежде неведомой ей нежностью. По вечерам она подолгу плакала на своей брезентовой постели, и Фарамина ещё несколько раз заглядывала к ней, рыская по комнате для инвентаря.

Арсен всегда с беспокойством ждал того момента, когда Белетта проходила мимо дома Юрбена. Он простил ей грех, признав, что она ни в чём не виновата, но не мог решиться позвать её и успокоить. Да он и не хотел этого. Его непременно смущало бы воспоминание о комнате для инвентаря. Ему трудно было бы говорить, голос его звучал бы натужно, да и у голоса Белетты не могло быть прежнего звучания. Чувство, связывавшее его с маленькой служанкой, было слишком тонким и деликатным, чтобы попытаться что-то исправить, как это бывает, когда речь идёт об обыкновенных товарищеских отношениях или о любви «с потом и объятиями». И всё же, стоило только появиться вдали силуэту девочки, как у Арсена, охваченного неведомым порывом, перехватывало горло от жалости и нежности. Иногда их взгляды встречались, робкие и горячие. Когда она днём гнала стадо в поле, пёс Леопард приветствовал своего хозяина, клал передние лапы на подоконник, вытягивал шею, чтобы лизнуть Арсена, и нежно потявкивал. Привыкший распознавать дружеское расположение хозяина лишь по большему или меньшему количеству тычков башмаком в бок, Леопард, теряя рассудок от ласк, расточаемых ему Арсеном, извивался и горланил от удовольствия. После того как хозяин шлепком и добродушной бранью прогонял его, пёс нагонял стадо там, где дорога начинала подниматься вверх, и Арсен видел, как он и пастушка долго обнимаются и целуются, прижимаясь друг к другу мордочками и лапками. Эти послания, которые приносил Белетте Леопард, поддерживали в ней надежду на внезапную и близкую перемену. «Вот если бы у меня, — размышляла она, — была пара титек что надо, как, например, у Большой Мендёр, да даже и чуть поменьше, то тогда всё уладилось бы гораздо быстрее». Такая убеждённость рождала у Белетты роскошные грёзы. Проснувшись однажды утром, она заметила коренное изменение, происшедшее во всей её внешности. За ночь ноги у неё стали толстыми, точно печные трубы, ягодицы сделались громадными, а впереди выросли две великолепные тыквы, покрытые розовой кожицей, с кончиками, похожими на резиновые соски, но только твёрдые. Одновременно её пронзительный и крикливый голосок стал низким. Теперь она смеялась грудным смехом, как мамаша Жюде, громко и грубо. И к ней со всех сторон сбегались и крутились вокруг парни. «Не трогайте меня, пацаны, — говорила им Белетта, — я не люблю, когда мне надоедают». А Арсен при этом всё никак не мог отвести глаз от разреза её кофточки, и они слегка лезли у него на лоб. Ну а к тому же, чтобы вообще все шансы были на её стороне, она разбогатела, даже очень разбогатела, потому что получила наследство от некоего дяди-фотографа. А поскольку по зрелому размышлению оказывалось, что дядя-фотограф столь же неправдоподобен, сколь и нереален, Белетта завладевала рубином Вуивры.

44
{"b":"228669","o":1}