ЛитМир - Электронная Библиотека

— Напиши, а потом дай мне прочитать, мне хочется.

Что я и сделал — почти дословно.

Наверное, когда-нибудь я бы докатился и до большего, и она знала это. За лето мы прошли все стадии семейной жизни, в некотором смысле и в сексуальном отношении, но, конечно, это было не главное, ибо главное заключалось в некоем другом — в том, в чем нам не было равных.

— Принеси мне, пожалуйста, пива.

— От тебя воняет, как от пивной бочки.

— Иди-ка сюда, дай и я займусь делом.

— Я тебя еще интересую?

— Исключительно...

— До сих пор не умеешь целоваться. Когда ты научишься?

— Не было достойных учительниц.

— Это гадость, сравнивать меня с кем-то.

— А с кем тебя сравнивать?

— Меня не надо сравнивать.

— И все же?

— Вообще не надо, я твоя жена.

— Ловлю на слове.

— Я тебя не боюсь, ты же знаешь.

— Знаю, поэтому и ловлю. Подвинься немного.

— Я растолстела, правда?

— Правда, моя толстуха.

— Но мне еще далеко до некоторых.

— Далеко — не отчаивайся.

— Весной я буду бегать, я исправлюсь.

— Весной я тоже исправлюсь.

— Ничего у тебя не выйдет. Сними с меня рубашку.

— Так?

— Нет, не сюда.

— Придется и диван раздеть, а то жарко.

— Тебе нравится?

— Хорошо. Так давно мы этим не занимались. Надо почаще тебя отрывать от твоей машинки.

— Боюсь, что тебе быстро надоест.

— Нет, не надоест. Это не может надоесть.

— У тебя все нормально?

— Нормально, не волнуйся, я только сдвину ноги.

— А так?

— Не смотри на меня.

— Не буду.

— Сегодня ты замечателен.

— Перехвалишь.

— Пожалуй, ты меня так избалуешь.

— С превеликим удовольствием.

— Поцелуй меня крепче.

— ...

— ... еще крепче...

— ...

— ... ах, как сладко, ты неотразим.

— Ну прямо уж таки.

— Я устала.

— Подождем.

— А теперь еще.

— Я тебя люблю.

— Я тоже.

— Повтори.

— Я тебя люблю...

— Замечательно. У тебя красиво это получается.

— Подлиза.

— Смотри, сглазишь.

— Уходи.

— Я встаю.

— Вставай, ну что же ты?

— Встаю.

— Без него так пусто. Я к нему уже привыкла.

— Как себя чувствуешь?

— Спазм какой-то. Бестолковая сегодня любовь...

В постели она напоминала лягушку.

...

Деда похоронили днем.

Было совсем мало народа. Родственники и те из соседей, кто еще имел силы совершить короткое путешествие в автобусе-катафалке, где позади сидений на тележке поместился гроб.

От ворот кладбища гроб несли и установили на прихваченные из дома табуретки для прощания с покойным.

Оркестр из шести человек порядком дергал за нервы. Усердствовали тарелки. Очевидно, они были основным инструментом.

Я поддерживал бабулю.

Мы подошли, и она сказала:

— Хочу посмотреть, ка-ак... — И вместе со мной сделала два ковыляния, потянулась и поверх травы, резко контрастировавшей с нижележащими слоями, заглянула на дно, где комочки суглинка образовывали крохотные насыпи.

Она заглянула, вцепившись в мою руку и налегая на палку, жадно и с интересом разглядывала там эти комочки и вызывающе яркую траву.

— А-га... — И хрипы в бронхах. — Хо-рошо. — И отступила, словно совершив какое-то нужное дело. — Хорошо, ему будет хорошо.

Может, она попыталась заглянуть туда, куда никто из живых не может заглянуть, а ей это удалось?

Потом я увидел деда с фуражкой в руках. Он стоял позади всей процессии, и даже медь тарелок не вышибала из него слезу.

Гроб закрыли крышкой, забили и на полотенцах, перекинув их через спины, опустили. Надрывались тарелки. Мы бросили по комку земли, и тогда могилу принялись забрасывать. А я оглянулся — деда с фуражкой уже не было.

— Ну хорошо, как представляется тебе твоя жизнь? Чего ты хочешь? Вопрос был задан, что называется, в лоб.

Мы сидели на веранде, и в открытое окно из комнаты влетали звуки поминального застолья.

— Чего я хочу? — переспросил я и подумал, в самом деле, чего? Не денег, не зарплаты, хотя и это не помешало бы, а чего? — Ты знаешь, — сказал я, — как-то на Ладоге ранним утром я набрел на заброшенный хутор — пара домов на опушке, сарай, полное запустение. Я бы прошел мимо, но заметил, что замок на сарае распилен и просто накинут на дужки. Я тихо вошел и обнаружил связку спиннингов и велосипед, а на ящике — хвост селедки и консервную банку. Я решил, что какой-то бродяга отужинал, спрятал здесь свои вещи и ушел. А через несколько минут на дороге меня обогнал парень на велосипеде. Он был в ватнике, хотя было лето, лохмат, а точнее — нечесан, наверное, даже не мыт месяца два в бане. Мне показалось, остановись он, я учую запах берлоги. В общем, типичный вахлак. Но... я долго вспоминал и думал, что не дает мне его забыть. А потом понял, выражение его лица — свобода. Даже не он сам, а именно его внутренняя свобода. Я завидовал. Без тяжести в подсознании или еще в каком-нибудь другом месте, а от чистого сердца. Он был свободен! Внутренне свободен, понимаешь, его никто не мог спихнуть с велосипеда. Я даже не знаю, понимал ли он сам это, но лицо его прямо лоснилось от удовольствия. Он сделал это сам для себя.

Мы помолчали, и она сидела там — в своем углу, между подоконником и кухонным шкафом с фарфоровыми статуэтками на белых вязаных салфетках, положив руки с небрежно остриженными ногтями на стол, и ничего не добавила и не спросила, но по внутреннему движению я почувствовал, что она со мной согласна. Потом это согласие переродилось в нечто другое, и глаза вдруг приняли мечтательное выражение с той сдержанностью, которую я уже подметил в ней, и она сказала вполне откровенно (чем удивила меня окончательно, ибо я не был готов к такому повороту разговора):

— В институте я была влюблена в одного парня. И так расстраивалась, что заработала язву. — Неожиданно она коротко хихикнула, углы тонкого рта взметнулись вверх, кожа с рыжинкой под стеклами очков пошла морщинами (женщины с такой кожей обычно кажутся старше своих лет), и добавила: — Сейчас смешно вспоминать...

Она еще раз коротко засмеялась, а я вдруг обнаружил, что не могу представить ее влюбленной из-за демонстрируемого ею рассудка. Ну улыбнись ты, черт возьми. Сделай так, чтобы я удивился не логике — бог с ней, — а цвету глаз и рассыпающимся волосам. Неужели никто не сминал их рукой и не любовался игрой переливов?

— В общем, приехала к родителям больная, слабая, есть не могу. И легла в больницу к Николаеву. — Она сделала паузу и продемонстрировала прием с очками на переносице. — Рома... каких людей я встретила! И после этого я стала интересоваться всем необычным — и восточной медициной, и питанием, и философией, и поняла — все остальное преходяще.

Она вдруг встала.

— Пойдем...

— Куда? — спросил я.

— Пойдем, пойдем... Я вспомнила, у бабули где-то должны быть старые фотографии.

Мы пошли по тропинке в глубь сада мимо старых развесистых яблонь. Земля вокруг деревьев была вскопана и засажена земляникой, а ближе к забору желтела облепиха.

Мы подошли к сараю, добротно сбитому и крытому толем, и проникли внутрь.

Это было что-то вроде мастерской, куда из дома постепенно сносится разный хлам: старые, протертые, латаные-перелатаные валенки, будильники, из которых сиротливо торчат внутренности, а стрелки замерли, указывая неизвестно на какую трагедию, использованные до последней крайности износа хозяйственные сумки, ручки которых шиты черными суровыми нитками и обмотаны изолентой, развалившиеся стулья, не подлежащие из-за древности ремонту, швейная машинка, станина которой — кружево металла, пыльные бутылки, банки с высохшей краской и всякое другое. Все это складывалось и на старый шкафчик с треснутым стеклом, за которым на полочках в образцовом порядке чинно пылились инструменты, а ниже — клубки лесок, обвязанных бечевой, коробочки с крючками, блеснами, поводками и прочими снастями.

13
{"b":"228703","o":1}