ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Ему бы в кино сниматься, — заметил Иванов.

— А он и есть бывший киноактер. — И артист назвал известную фамилию. — Был актером, а стал — пекарем.

— То-то я гляжу, знакомое лицо, — удивился Иванов.

— Никогда, никогда себе не позволял... — вдруг покаялся артист.

— Чего? — удивился Иванов.

— Никогда, никогда себе не позволял... — Артист снова стал икать.

— Да бросьте вы... — посоветовал Иванов.

— Это у меня реакция, — в третий раз пояснил артист, — ик-к-к...

— Я понял... — очень серьезно произнес Иванов, поспешно придавая лицу соответствующее выражение.

— Никогда себе не позволял дурачить людей... — признался наконец артист, — докатился... ик-к-к...

— Вы бы еще повинились... — заметил Иванов, кивнув на дверь, из которой они только что вышли.

— С каждого человека он платит полиции ровно половину, — пояснил чревовещатель, справляясь с минутной слабостью, — ик-к-к... Да что это, господи? — Он старательно сдерживал икоту. — Пойду домой... к жене... ик-к-к...

И они расстались.

* * *

Купы деревьев скрывали верхние этажи. В одном из окон второго этажа ходила узкобедрая блондинка с обнаженной грудью. Жестяной карниз ограничил картинку темно-красной полоской трусиков. Резко очерченные складки углов рта, всклокоченные волосы с черными корнями и породистое изверившееся лицо. Пила: чай, кофе? Пар смешивался с сигаретным дымом, который она выдыхала из нервно-подвижных ноздрей. Сигарета, зажатая между растопыренными пальцами с шиком, который должен поражать неискушенного собеседника, превращалась в пепел. Ложь? Изнутри? От седьмого ребра? Не бывает! Плох был тот Адам. Не верила. Такая милая, нежная сестренка с отполированными коготками... Утешительница сердец и плоти. Только не ради мужчин. Не ради их душ. А, собственно, тогда для чего? Ха-ха... в задницу с вашими сантиментами. Уж я-то, я то-то, я-я то-то... ох, как худо... знаю эту жизнь... "Позвонить, что ли, товарищу Козлу? Нас двое есть..." Инверсная выразительность. Изучая себя в оконном отражении, откинула со лба прядь, провела большим пальцем поперек складок, вздохнула и, заметив седой волос, вырвала с корнем. Замерла от предчувствия одиночества и тоски. "Чтобы себя понять, надо придать лицу соответствующее выражение обреченности. Иначе... иначе... ах, не все ли равно..."

Отвлекли. С пятого этажа бросили сигарету и со вкусом выругались. Оказывается, кричали цикады и в ближайших кустах бунтовала кровь: "К-к-кончаю..." — сообщил кто-то фальцетом. В соседнем переулке, шурша шинами, пронеслась машина.

В темноте липкой ночи, где невидимо дышала привычная река, окруженная влажными лесами и болотами, остывали асфальтовые кварталы города, а бензиновые петли дорог все крепче стягивали его, ближе, в Стритенском переулке, на его липовом повороте, раздались мужские голоса и стук женских каблуков. На фоне редко-блеклых огней Львовской площади, сквозь чернильную зелень, как в густом бульоне, замаячили головы, и невидимый сосед по наблюдению, застегивая штаны, по всем законам тактики, на четвереньках, отползал к стенам детсада.

Из-за колонны выступил человек, и Иванов внутренне перекрестился — недаром он потратил последние полчаса, чтобы незаметно, даже, оказывается, еще для кое-кого, подобраться к дому Изюминки-Ю.

— Свободен, — махнул рукой доктор Е.Во., и человек снова убрался в тень.

Блондинка поднялась из-за стола и стала мыть посуду. Спина у нее оказалась без капли жира — сухая и мускулистая. Трапециевидные мышцы были слишком развиты. "Качается", — решил Иванов и перевел взгляд ниже, на тротуар.

Изюминка-Ю о чем-то спросила доктора Е.Во., спросила резко, словно рассыпала в ночь сухие бертолетовые искры. И снова все на секунду расплылось в теплом ночном воздухе, в котором, казалось, даже дышать было невозможно.

Лицо ее белело в свете уличного фонаря. Ноги смотрелись не менее сексуально, чем грудь у блондинки. Все — от лодыжки до короткой обтягивающей юбки. Бедра — без намека на дефекты, свойственные маленьким женщинам, с единственной пропорцией: одна на миллион, — бедра и продолжение вниз к узким коленям и точеным икрам, — он все помнил и отказался — легко и без сожалений; то, чему давно научился, не давало сбоя и сейчас. Она переступила с ноги на ногу, и он почему-то решил: "Дурак!" Преодоление рефлексий — ассоциировать согласно своей шкале ценностей. Жесткость — форма рационализма. Фыркнул. Ночь проснулась: Изюминка-Ю оглянулась, словно от толчка, охранник сверкнул белками в темноте. Доктор Е.Во. бархатно — в листья — рассмеялся:

— Не откажите в любезности... понять, конечно... охраняем...

Все-таки чуть-чуть — ненастоящий. Ненастоящие усы, ненастоящие щечки. Левый глаз желто-кошачий, поперек разделенный зрачком. Одна говорливость. Кашлянул в кулак вполне официально, словно призывая к вниманию.

— Я вам не верю, — возразила она, и каблук еще раз потрогал мостовую, чтобы издать: "Цок-к...цок..."

— Нет, мы заботимся о безопасности, — серьезно произнес доктор Е.Во. — Ты же не хочешь... не хотите... м-м-м... — заикнулся и сбился: достаточно, чтобы растерять уверенность.

В сущности, так и остался вечным дилетантом, не понимающим ни одной из пословиц о добре и зле, не умеющим вытащить пробку из бутылки, а проталкивающий ее пальцем внутрь — негодяем? Нет, конечно. Один из многих, из нас... — приобщиться к власти и остаться без головы на плечах. Теперь многозначительность казалась ему лучшим выходом из положения.

— Ах, вот как это теперь называется! Увольте, достаточно вашего навязчивого присутствия!

Она была хороша. Любо-дорого смотреть. Даже в темноте щеки розовели от возмущения.

— Запомни, детка, что...

Наградила огненным взглядом. Такой Иванов ее не видел: маленькая бешеная фурия. Запнулся, как ужаленный: "Ох, ох, ох..."

Блондинка пошалила. Высунулась и произнесла:

— Эгешь?..

Доктор Е.Во. задрал голову и проглотил слюну.

— Чего ты балуешься, котик?

— У меня простатит от воздержания, — завороженно пожаловался он луне и небесному ветру.

— Поднимайся, вылечу... — пообещала блондинка.

Топтался гусаком. Ворочал шеей в тугой петле галстука: "Вот бы, вот бы..." Распалялся от похоти и жалости к себе, сучил ногами от: "Иногда у меня не получается..." и смущенно поглядывал на Изюминку-Ю: "Если бы не она, если бы не служба..."

— А почему, собственно, и нет, — произнесла Изюминка-Ю, приободряя: "Ну, давай же..."

Тайное намерение — улизнуть между делом. Иванов сразу все понял.

— Я... — Любовь и плотские желания давно стали для него раздельными, не осознанно, а по наитию, по общепринятому сценарию жизни. — Запиши ее! — приказал он, опомнившись. — Запиши!..

Чинушество взяло верх. Усы возмущенно шевелились, как у таракана. Оскорбленные чувства вечного скопца.

— Слушаюсь, — ответил человек из темноты.

— Я не числюсь в твоей картотеке, — засмеялась блондинка.

— Посмотрим! — заявил он. — Проверим! — в следующее мгновение крикнул он.

— Не трудись, — ответила она и погасила свет.

— Я тебя все равно достану! — подпрыгнул доктор Е.Во.

— Насколько я помню, у нас демократическая страна, — заметила Изюминка-Ю.

Доктор Е.Во. засмеялся и смеялся долго:

— Не так громко, а то кого-нибудь испугаешь.

— Главное, чтоб ты не испугался сам! — с вызовом произнесла Изюминка-Ю и вошла в подъезд.

Господин Е.Во. задохнулся от возмущения — давно с ним никто так не разговаривал.

— Истеричка! — крикнул он ей вслед. — Прокаженная! — И хлопнул дверью. Голос его безнадежно запутался в листве деревьев. Но, возможно, он просто был смелым с женщинами и детьми.

— Так точно... — высунулся из темноты человек.

— Спрячься! — посоветовал доктор Е.Во., — надоел! Стой! На всякий случай запиши обеих.

90
{"b":"228705","o":1}