ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Да-а, чемоданами из Приднестровья волокли, — развалился на диване Леша. — Поначалу приехали в казачьей форме. Буквально на первый день «белые гетры» продырявили головы человекам десяти из казаков. «Белые гетры» — наемницы из Прибалтики. Пришлось переодеться в общевойсковую форму. Ну мы им потом показали. Одну поймали, отпороли во все дырки и пристрелили. Снайперши, демократки позорные. А что русских живьем сжигали да замучивали до смерти, им плевать. За людей не считали. Отлилась им наша кровушка. Отольется и в Чечне.

Из палат доносились вскрики, стоны, неясное бормотание еще не упавших в галоперидольный омут. По коридору, держась за стены, бродил шумно, со свистом, вздыхающий старик с обкорнатыми чуть ли не по щиколотку ступнями, с торчащей из живота резиновой трубкой. Его не гоняли, изредка какой санитар гавкнет на просьбу последнего оставить покурить. Здоровому бритому придурку отец привез две пачки «Примы». Теперь он, сидя на толчке, тянул одну за другой, заваливаясь на бок от всаженного укола. Двое посланных алкашей волоком затащили в палату, бросили бесчувственное тело на кровать. В комнате медсестры звякнул телефон. Выглянув, она сообщила, что привезли нового клиента. Взяв одного помощника, Леша пошел в приемное отделение. Вскоре они вернулись, толкая впереди связанного азербайджанца. Не успели снять смирительную рубаху, как тот начал буйствовать, оглашая все отделение дикими криками. Общими усилиями дотащили до койки, прикрутили руки и ноги прочными лентами к железным уголкам, к спинке. Азербайджанец не успокаивался. У Леши глаза налились кровью. Кулаками, ботинками, он бил и бил черного парня в лицо, в грудь, в живот. Наконец удалось заголить рукав, впороть двойную дозу галоперидола. Не помогло. «Азик» изворачивался змеей, пытаясь укусить.

— Еще, — сворачивая ему шею, потребовал Леша.

Медсестра наполнила до краев мутной жидкостью длинный шприц. Впороли еще. Вскоре «азик» замотал разбитым горбатым носом, зашлепал по-нацменски окровавленными губами. Долго встряхивался, бормотал, кидал голову то вправо, то влево. Наконец затих окончательно.

— Крепкие зверье, — вытирая помытые руки о края халата, шумно перевел дыхание Леша. — Только убивать.

Докурив, я пошел спать. Утром ранний польем. Работа, работа, чтобы не видеть вокруг ничего, иначе недолго свихнуться. Сон не шел до тех пор, пока не допил наполовину опорожненную кем-то из соседей по палате пластмассовую бутыль, не съел спрятанный под подушку почти весь хлеб.

После завтрака, заметив, что врач заканчивает обход, подошел к нему с просьбой о выписке.

— Ты седьмой день уже? — спросил он. Я подтвердил, абсолютно не помня, когда привезли и сколько после уколов провалялся в беспамятстве. — Хорошо, завтра выпишу. Сегодня некогда, надо отсеять часть психбольных по другим баракам. Принимать уже некуда, а они прут и прут, будто на всю Ковалевку одно мое отделение.

Обрадованный, я принялся за работу с большим усердием. К обеду настроение ухудшилось. Деда — благодетеля переводили, спортсмена — каратиста тоже, кубанский казак выписывался, еще несколько человек, с которыми успел сдружиться, уходили, кто для продолжения лечения в других отделениях, кто на выписку. Огромное помещение с палатами по обе стороны как-то разом опустело. Снова по пятам бегал парнишка с навязчивыми страхами, бродили по коридору психбольные во главе со Степурой, раззявливали рты привязанные к кроватям, дышащие на ладан, алкаши. Страшно, противно. Но куда, собственно, торопиться. Здесь кормят, поят, больше никто не дает затрещин, не гоняет грозными окриками, от которых мороз по коже. А в Ростове квартира разграблена, денег ни копейки. Если что случится с неперестающим спотыкаться сердцем, то можно попросить у знакомой уже медсестры хотя бы валидол, проглотить успокаивающие таблетки. Все-таки, пусть первобытный, но медперсонал. А дома кто поможет? Никто. Лишь еще большее равнодушие соседей, если вообще не убивающая подозрительность. Короче, в проклятом заведении я почти хозяин, на воле же окажусь в положении бесправного бомжа. Закончив с уборкой, задумчиво направился в туалет, ощущая тяжесть после плотного завтрака с двумя кусками рыбы. Все толчки были заняты придурками. Перед сидящими вышагивал здоровенный Степура, совал в лица вываленный из ширинки распухший член. Один из психбольных выдергивал из наваленной рядом кучи говна листики от веника, запихивал в рот.

— Степура, — грозно сдвинул я брови. — Ты что, скотина, делаешь? А ну быстро в палату.

Подчинявшийся до этого беспрекословно мощный придурок неожиданно прыгнул в мою сторону. Глаза бесцветные, бешеные, на сухих губах пена:

— Соси, сука, — потрясая членом, крикнул он. — На… на глотай, чмокай. Не будешь — задавлю.

Первым желанием было выскочить за дверь. Я попятился. Но если показать страх, псих озвереет вообще. Тогда спасения не жди. Сомкнет железные клещи на шее, пока оттащат — придушит.

— На вязку, — рявкнул я. — На укол!

Степура забегал зрачками, беспокойно огляделся вокруг.

— На вязку, скотина, — Еще громче повторил я.

— Кто скотина? — взвился, было, придурок. — Я?

— Сейчас санитаров позову. Они быстро бока обломают.

Поминутно оглядываясь, псих спрятал член в ширинку, глухо урча, проскочил в дверь. За ним, поддергивая на ходу штаны, вылетели остальные. Чувствуя, что руки и ноги трясутся, я с трудом присел на толчок. Заглянувший Степура больше не пугал. Пока из памяти сотрется напоминание о вязке, пройдет немало времени. Может быть, до отбоя. А потом снова впорят двойную дозу и он упадет на дно черного омута до следующего дня. Странно, почему буйного психбольного так долго держат в приемнике-распределителе. Чтобы не было скучно? Или врач взялся писать диссертацию. Подтверждение мысли нашлось позже, перед выпиской, когда спокойный, интеллигентный, красивый человек предстал во всем величии абсолютного равнодушия, подтвердив незыблемую истину — в этом мире каждому свое.

У входа собралось человек пятнадцать. Алкаши с психами потянулись прощаться. Интересно, за несколько дней, проведенных вместе в отделении, так сдружаешься, как не притрешься за долгие годы. Дед — благодетель за активность, за постоянную готовность, пусть не без корысти, прийти на помощь, то и дело получавший зуботычины, плакал.

— Привык, — размазывал он слезы по толстым щекам. — К дуракам переводят. Они кусок хлеба изо рта вырывают, на постели срут…

Рваная спецодежда заключенного дурдома, примотанные шпагатом подошвы на развалившихся тапочках. Степура настороженно выглядывал из своей палаты как загнанный в угол зверь. Он снова лупил психбольных в туалете, за что получил твердое обещание санитара — надзирателя после процедур быть кинутым на вязки. Молдаванин подобрал мне сносные спортивные штаны из плащевой ткани с белыми тонкими полосками по бокам. Мотня, правда, разошлась по швам, но вид вполне приличный. Тапки удалось обменять тоже. Сам молдаванин носил под черной пижамой настоящую гражданскую рубашку, на ногах остроносые туфли со стоптанными задниками. Алкаши — коммерсанты, в нарушение распорядка, ходили в спортивных костюмах, в сандалиях. Некоторые имели носки. Но таких было мало, человек пять на все отделение. Каратист перед переводом избил ногами лежавшего на вязках молодого настырного парня, донявшего его просьбами оставить покурить. Медперсонал не вмешивался, лишь кто-то из добровольных помощников вытер тряпкой кровь с разбитого лица. Санитар Леха, кажется, прописался в отделении навсегда. После дежурства он не уходил домой, а резался с алкашами в шахматы, доступ к которым был категорически запрещен. Ни газет, ни радио, ни, тем более, телевизора. Полнейшая отрезанность от всего мира. Наиболее интересные новости пересказывались только приезжающими на свидание родственниками. Если человек лежал на вязке или его избили, родные не допускались.

Санитары из других отделений разобрали своих подопечных. Лязгнул засов, группа отобранных выползла на улицу, словно уходила на этап. Под звериное рычание Степуру завалили на кровать, привязав, всандолили пару полных шприцов. До обеда оставалось с час свободного времени. Пройдя в палату, я сел на койку, вытащил из-под подушки урватый у кого-то журнал. Но без очков все буквы расплывались. Из некоторых с трудом разобранных слов удалось составить умозаключение о сексуальной жизни египетской царицы Клеопатры… После этого перед глазами заплясали красные круги. На койке в противоположном углу закинул руки за голову седой с длинными волосами почти бомж. Все тело в язвах, то ли псориаз, то ли еще какая напасть. С ним редко общались, хотя он сказал, что болезнь не заразная. Буквально перед Ковалевкой он с выгодой поменял частный дом на Чкаловском поселке на однокомнатную коммунальную квартиру в центре города. С доплатой. Беспокоился, как бы родная сестра, упрятавшая его в это заведение, не прибрала вырученные деньги себе в карман, не переоформила документы. Снова подсел парнишка со страхами, закачался, заканючил жалобным голосом об одном и том же, тысячу раз перемолотом. Жена, наверное, подаст на развод, родители почти не разговаривают. Трудно, почти невыносимо, жить с больными неврастенией. Постоянные жалобы на удушающие комки в горле, на отваливающиеся пятки, на пожар в груди. Просьбы помочь, мол, не хочется умирать в расцвете сил. Сам по себе парень здоров как бык, если что и требуется, то спокойное доброжелательное отношение окружающих. Щадящая обстановка, да непродолжительный прием успокаивающих лекарств. Ощущения неприятные, со временем пройдут. Все мы в многострадальной России неврастеники. Необходимо одно — взять себя в руки, не думать о плохом. Это положение вещей объяснил в тысячный раз. Когда надоело, отправился в столовую. Парень тут-же подсел к начитанному церковнику или сектанту, приводившему в порядок трупы перед отправкой в морг. Молдаванин чифирил. Увидев меня, показал объемистый стеклянный пузырь с желтой прозрачной жидкостью.

115
{"b":"228706","o":1}