ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Вот и весь русский, вернее, татаро-монгольский характер. Когда я оставался без денег, радости соседа не было границ, «друг» Андрей едва сдерживал злорадные ухмылки. Они готовы были пить ящиками в ущерб своему здоровью, бегать ночи напролет за «Амаретто» и другими экзотическими винами, лишь бы выкачать из меня последние копейки. Только бы не вырывался вперед, а остался, как они, нищим. И в то же время по самую макушку загружали лестью, чтобы щедрее раскошеливался, не спрашивая сдачи. Мол, я и писатель, и баб красивых полно, и деньги умею делать. А потом наступало горькое похмелье, образовывалась эдакая пустота, когда не у кого было попросить куска хлеба. Вот так-то, господа-товарищи. Никогда России не стать богатой, пока она не победит злейших своих врагов — жадность и зависть. Это не флегматичные шведы, не французы в шелковых чулках, даже не закованные в железо немцы. Это качества, ставшие после ига природными. А природу не победит никто и никогда, она наказывает за отступления от правил жестоко. Пустились в распутство? Вот вам сифилис. Не одумались? Получайте СПИД. Вырубаете леса? Получайте в подарок энцефалитного клеща. Загрязняете реки? Пусть в ваши тела впивается невидимый невооруженным глазом «конский волос», а животы сводит от желудочно-кишечных расстройств. Все в мире взаимосвязано. Что посеешь, то и пожнешь. Может быть, после затеянной умными людьми революции — не оглянемся — лишь чуть повернем головы назад, на собственные развалины. Кто знает…

Выйдя из автобуса на своей остановке, я зашел в магазин. А вышел из него лишь через три дня, когда вновь навестил отходняк. Через десять дней, как полагается по «пьяному» закону, я еще раз испытал всю прелесть выхода из долгосрочного запоя — гнетущее состояние, липкий противный пот, бессонницу. Леденели руки и ноги, тошнило. Но я стойко боролся с омерзительными ощущениями, с презрением отворачиваясь от винных и пивных ларьков во множестве расплодившихся в людных местах. Это было нелегко, потому что прошлые опыты показывали — после пропуска одной или двух кружек пива, стакана вина становилась намного легче. Удачно, как фристайлист, миновав Рождество и старый Новый год, я задышал свободнее. Накат отходняка теперь ожидался лишь через месяц, потом через три месяца. А дальше его можно просто не заметить — хреновое настроение и все. Затем волны сглаживались вовсе. Вот такими особенностями обладал послезапойный период и надо обладать железной волей, чтобы справиться с действительно болезнью.

Я выгодно пристроил перстень. Не клюнул на уговоры базарных перекупщиков, а сам отвез знакомому коммерсанту из бывших литераторов, заработав на нем почти сотню тысяч рублей. Дела пошли в гору. И вдруг, как гром среди ясного неба, в клане ваучеристов прошел слух, что вскоре ожидается внезапный обмен денег. По телевизору члены правительства совместно с финансовыми воротилами в один голос отнекивались от надвигающейся грандиозной кампании в масштабах бывшего Советского Союза. Говорили о запущенных газетами очередных утках, о том, что деньги, конечно, будут меняться, но нескоро и последовательно, что указ пока не выносился на обсуждение ни верхней, ни нижней палатами, что новые купюры печатать даже не приступали. Они еще в проекте. Клялись, приводили убедительные доводы. Но мы не раз на собственной шкуре испытывали цену слову родных руководителей. И все-таки они сумели усыпить бдительность. После долгих, поднадоевших заверений, как раз под выходные, мало того, чуть ли не в двенадцать часов ночи, диктор центрального телевидения прочитал, что с завтрашнего дня начнется компания по обмену старых купюр на новые. Время предельно ограничено — два дня. Сумма обмена до ста тысяч.

С утра к сберкассам стеклись огромные толпы народа. Люди давили друг друга в узких проемах железных дверей, кулаками разбивали лица, в буквальном смысле слова затаптывали ногами немощных стариков с десятком-другим сотен в скрюченных пальцах. Визжали дети, кричали женщины, орали матом мужики. Это зрелище было пострашнее брежневских очередей за колбасой. Там не ощущалось паники, лишь превалировало желание урвать любой ценой свой килограмм. Здесь же словно объявили о начале войны.

Некоторое время понаблюдав за конвульсиями живого месива из человеческих тел, я развернулся и помчался по знакомым продавцам. Уж для своих-то они наверняка оставили лазейку. Размышления оказались правильными отчасти. Обменять сразу около четырехсот тысяч рублей торгаши отказались наотрез, но в мебельном павильоне предложили купить товар, предупредив, что старые деньги принимаются только до обеда. И я вложил свое состояние в диван с двумя креслами, стиральную машину, хрустальную люстру, в китайскую швейную машину, в спортивный костюм. Еще во что-то. Когда подвез богатство к дому, заволок с помощью друзей в комнату, фанфары протрубили о начале грандиозной попойки на оставшиеся деньги. Мне было не жалко скомканных рублей, душу согревала мысль о том, что я успел. Кореша-ваучеристы с миллионами, наверное, сели в лужу, нескоро поднимут они буйны головы. А я успел. Восемьдесят тысяч, которые лежали на книжке, обменяются без моего участия. Безденежье, пусть на первое время, не грозит, на раскрутку хватит…

Попойка продолжалась три дня, — на столько хватило мелочевки, которая еще имела право хождения в виде разменной монеты. Надо сказать, что я не слишком нажимал на спиртное, больше подливал «друзьям» и соседям, удовлетворяясь видом их пьяных рож. Поэтому выход из недолгого запоя оказался более-менее сносным. Сняв с книжки восемьдесят тысяч, я поехал на базар, разведать обстановку. Каково же было удивление и разочарование, когда узнал, что за короткое время ребята чуть ли не удвоили свои капиталы. Оказывается, пока я обезумевшей под прицельным «кремлевским» огнем антилопой метался по магазинам с единственной мыслью любой ценой пристроить свое состояние, они продолжали спокойно покупать старые деньги у населения по коэффициенту ноль восемь. То есть, за старую тысячу давали восемьсот рублей. Набрав несколько миллионов, они неторопливо направлялись к ближайшей сберкассе, отзывали из очереди пенсионеров, домохозяек или просто алкашей с паспортами, но с паршивой сотней рублей в кармане, раздавали каждому по сто тысяч и после сдачи ими и простановке в их паспортах печати о приеме денег, заплатив по тысяче рублей за услуги, снова шли на рынок. Клиентов, желающих продать старые купюры и клиентов, готовых за штуку измарать свой паспорт, было навалом как с одной, так и с другой стороны. Мало того, любая кассирша из любого сбербанка меняла бабки, не требуя никакого паспорта. Брось на лапу по две штуки с сотни тысяч и волоки хоть сто миллионов. Вся эта карусель вертелась потому, что наши государственные мужи, отцы-радетели, «… решили пойти навстречу горячо любимому народу и продлить сроки обмена денег еще на месяц». Вот уж клоуны так клоуны. Дети Карандаша. Ни одно государство в мире не решится продлевать жизнь растоптанному им же, униженному, умирающему народу, хотя бы потому, чтобы не видеть предсмертных судорог. Садисты мы, дикие звери, что ли?..

— Вот так-то, писатель, с лимона сто восемьдесят тысяч навара. Чистыми, — пошлепал меня по щеке Аркаша. — А в начале бума коэффициент был вообще ноль пять, пополам. Одного не пойму, зачем ты сюда ходишь? Сидел бы за письменным столом и марал бы бумагу. Глядишь, когда-нибудь стал бы знаменитым. Впрочем, горбатого могила исправит, продолжай бухать дальше.

С сожалением, почмокав губами, Аркаша отвалил от меня ленивой походкой уверенного в себе джентльмена удачи. Я забыл сказать, что в ленинском райотделе, не найдя при шмоне ни золота, ни долларов, ребят отпустили по домам, оштрафовав каждого на десять тысяч за противозаконные таблички на груди, предупредив, что в следующий раз «червонцем» они не отделаются. Но как такового закона, запрещающего скупать у населения ценности, не было. Это понимали и сами менты. Так что угрозы больше походили на шлепок по заднице в домашних условиях.

— Рожденный пить — летать не может, — угрюмо бросил я вслед Аркаше, имея в виду себя.

18
{"b":"228706","o":1}