ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Отцепив картонку от пальто, я направился к нему. Когда-то, в далеком детстве, мать пустила на квартиру семью цыган. Они прожили у нас несколько лет. Вместе с маленькими цыганчатами я зимой бегал босиком по снегу, слушал завораживающие песни под гитару и без нее, плясал, жарил летом на углях картошку. От того прекрасного, наполненного безграничной свободой времени, остались смутные воспоминания. Теперь я уже с трудом понимал их язык. Впрочем, каждое племя говорило на своем диалекте. Но кое-что разобрать еще можно. В данном случае брат Данко звал меня к себе о чем-то поговорить. А перед этим сам Данко сказал, что пора идти домой.

— Тавэс бахтало, ромалэ, — подойдя к цыганам, поприветствовал я их.

— Тавэс бахтало, писатель, — хором откликнулись они. — Как дела?

— Сегодня вроде ничего. На повышении чеков сыграл и взял несколько монет.

— Золотых?

— Нет, серебряных.

— Он в золоте еще не разбирается, — ухмыльнулся Данко. — Пару раз «дырки» поймал и теперь боится брать.

— А ты Данко зови, он всегда поможет. Вы ж друзья.

— Я и так к нему всех клиентов подгоняю.

— Правильно. Хоть навару меньше, зато душа спокойная.

— Я его не забижаю, — отечески похлопал меня по плечу Данко. — Если вещь стоящая, то и премиальные повыше. Так, писатель?

— Э-э, брат, чтобы цыган, да не обманул, — добродушно засмеялся я. — Такого я еще не встречал.

Вокруг дружно рассмеялись. Поговорив еще немного, в том числе и с братом Данко о золотом браслете, который он хотел толкнуть богатому клиенту, я попрощался и направился к автобусной остановке. Аркаша, живший недалеко от меня, давно ушел. Он никогда не стоял допоздна, опасаясь нападения «шакалов». Обычно, эти скоты поджидали свою жертву прямо в подъезде дома. Ударив молотком или другим чем по голове, они срывали сумку с деньгами и исчезали. Скорее всего, у них был наводчик из базарных ваучеристов. Незаметно осмотревшись, я нырнул в подкативший автобус. Над городом нависла крупнозвездная ночь, улицы слабо освещались редкими фонарями. В салоне колыхалась боязливо — озабоченная тишина, нарушаемая гырчанием двигателя да зычно — требовательным из динамиков голосом шофера, напоминавшем о неуклонно растущей стоимости проезда. Было неуютно и тревожно. На остановке возле коммерческих ларьков кучковались шестнадцати — восемнадцатилетние пацаны. С началом великих преобразований предоставленные сами себе, не знающие чем заняться, они встречали каждого подходящего к «комкам» косыми взглядами. Стоило хотя бы одному из подвыпивших мужиков затронуть их неосторожным словом, как могла произойти еще одна из захлестнувших город трагедий. Я поспешно проскочил мимо. Перед родным подъездом оглянулся еще раз, и только после этого вошел в раздолбанный, с сорванными дверьми проем. Повернув за собою ключ в замке квартиры, облегченно вздохнул. Кажется, пронесло. Раздевшись, выключил свет в комнате. Проверив, хорошо ли зашторены окна, вытащил из сумки пачку денег и аккуратно пересчитал их. На этот раз сошлось копейка в копейку. Но очень часто бывали случаи, когда не хватало то пяти, то пятнадцати тысяч. То ли передавал при расчете с клиентами, то ли совал бабки мимо сумки. Натянув на пачки купюр резинки, забросил сумку в шифоньер и устало поплелся на кухню разогревать пакетный суп. Почти все ваучеристы ели два раза в день — утром чай с бутербродом, поздним вечером обед. Разве что днем перехватишь непрожеванный пирожок, от которого еще сильней начинало бурчать в животе. На ужин уже не хватало сил. А такие как я, холостяки, вообще обходились, чем Бог послал. Нужно было делать бабки, всеми силами вырываться из проклятой, вечно преследовавшей нищеты, поспевать за инфляцией, чтобы не задохнуться в ее тисках, не растеряться, не скатиться, как многие, в пропасть, откуда уже никогда не выберешься. Похлебав пустенького пойла и съев несколько кружков поджаренной на скорую руку колбасы с яйцом, я намазал маслом кусок хлеба, налил в кружку горячего чая и вернулся в комнату. Через полчаса должна была начаться программа «Время». Ноги крутило, словно я продолжал торчать истуканом на ледяном ветру, будто и не снимал таблички с груди. Эх, женщину сюда бы нормальную, не алчную. Она бы прогнала всех этих захребетников — алкашей, так называемых «друзей», в ночь — полночь звонящих, гремящих кулаками в дверь с настойчивостью маньяков. И добивались своего. Не выдерживал, открывал. И падал за свой счет в пьяный омут на несколько дней, чтобы потом кое-как выкарабкавшись, из последних сил тянуться к своей мечте, к призрачному воздушному замку — выпуску новой книги, в которой я мог бы выразить свои мысли по поводу происходящих событий, пожаловаться на судьбу — злодейку. Может, кто и не повторил бы моих ошибок. Впрочем, кому сейчас нужны книги, когда жрать уже нечего, когда люди несут последнее на базар, в скупку, в комиссионный магазин, чтобы удержаться на плаву. Надолго ли хватит этих сил? Страну затопили отчаянность, растерянность, позади мрак, впереди вообще никакой надежды. Даже на случайную соломинку, потому что и ее, последнюю, отобрали. Выгребайтесь, кто, как может, а нет сил изворотливости, бесстыдства — вешайтесь, стреляйтесь, тоните, спивайтесь. Лишние вы, ненужные. Дальше будет еще хуже, потому что безработица еще только стронулась с места. Скоро она поскачет семимильными шагами, и тогда…Страшно подумать, что будет тогда, если уже сейчас невозможно пройти по улицам вечернего города. Про ночь лучше промолчать.

Я включил телевизор. С экрана хлынули грязные потоки хаоса, разорения, грабежей, насилия. Национальное богатство страны разворовывалось миллионами тонн, кубометров, километров. Мыльными пузырями лопались обожравшиеся нашим дармовым сырьем дутые западные фирмы. Миллиарды долларов, марок, фунтов стерлингов, которыми цивилизованный мир пытался укрепить наши глиняные ноги, посылая их нам в виде безвозмездной помощи, исчезали бесследно, как вода в зыбучем песке. Разворовывалось и продавалось все, начиная от гуманитарных посылок с одеждой, продуктами и детским питанием, кончая боевым оружием, вплоть до имеющего отношение к ядерному. А рабоче-колхозный парламент дебатировал все о том же: о путях национального развития, о поиске дорог, ведущих к скорейшему обогащению и дальнейшему процветанию страны. До срыва голосовых связок. До базарного мордобития. Господи, в каком государстве я живу? Кто нами правит, и что с нами будет дальше? Просвещенные Европа и Америка пережили такой же исторический катаклизм более спокойно. Но мы не Европа и не Америка. Мы темные азиаты, скифы, сарматы, с мрачными мыслями и желаниями. У нас все будет по-другому, по-своему, несравненно ужаснее. О-о, господа — товарищи, у нас еще все впереди…

Я выключил телевизор и окинул взглядом свою однокомнатную квартиру. Какой-то порядок в ней еще сохранился, еще я успевал подмести, убрать, постирать, помыться в совместном с санузлом душе. Сготовить свой любимый борщ. Но делалось это с каждым месяцем все реже, нарушался твердый после развода с женой спартанский образ жизни. Все меньше оставалось сил для его поддержания. Вот уже и брюки небрежно брошены на спинку стула, на журнальном столике пачка так и не прочитанных газет. Полировка книжных шкафов пестрит жирными отпечатками пальцев. Сам стул, как и журнальный столик, после очередной попойки едва держится на поломанных ногах. Слава Богу, что еще кровать аккуратно заправлена, да в раковине нет грязной посуды. Но это получается автоматически: проснулся, — убрал кровать, поел, — помыл посуду. Некоторые женщины, иногда удовлетворявшие мои мужские потребности, даже оскорблялись, словно своими торопливыми действиями я как бы намекал им, чтобы они поскорее убирались. Впрочем, они были недалеки от истины. Ужасно не люблю с утра толочь воду в ступе, для этого есть вечер, когда усталость расслабляет тело и делать ничего не хочется. Тогда, пожалуйста, гоните свои полу-выдуманные истории, басни, сказки, спрашивайте о банальном, само собой разумеющемся. Я послушаю, я отвечу. Время до постели есть. Раз уж ты пришла в мой дом, значит, останешься в нем до утра. Терпеть не могу набрасываться на женский пол голодной собакой. Все должно идти своим чередом, без замешательств и слюнявых сюсюканий. Наступит момент, и я прерву пустенькую болтовню словами: «Так, пора работать.». И все будет о, кей.

7
{"b":"228706","o":1}