ЛитМир - Электронная Библиотека

Вместе с Марысей в Туров едет и епископ Рейнберн, папский нунций. Он сидел в экипаже напротив княгини и надоедливо бубнил:

— Дочь моя, хоть русы и приняли христианство, они продолжают оставаться язычниками. И так будет, пока они не перейдут к нашей вере. Князь Святополк должен стать им примером.

В коий раз слышала это Марыся, потому слова епископа пропускала мимо ушей.

Но нунцию известно, капля камень долбит, и продолжает свое, говорит, что Марыся должна помнить, она католичка, и к тому склонять своего мужа. Когда же он сядет великим князем киевским, то Церковь на Руси не патриарху Константинопольскому подчиняться станет, а Папе Римскому.

Епископ напоминает, как король Болеслав просил руки дочери великого князя киевского, но Марыся это уже слышала и обрывает нунция:

— Але Болеслав не разумел, молодой жене не только королевой зваться, а и ложе делить с ним.

— Вы, кохана Марыся, дочь моя, забываете, речь идет о короле и ему в жены не шляхтянка требуется, а из рода царского.

— Але так, то и пусть ищет.

Рейнберн приоткрыл штору, выглянул в оконце:

— Мы едем по земле Волынской, дочь моя.

— В Волыни устроим отдых, — сказала Марыся.

— Моя кохана, духовная дочь знает, этот проклятый экипаж отбил у меня все внутренности.

* * *

— Княгиня, Туров! — радостно вскричал передний ездовой, раньше всех заметивший выдавшуюся из-за леса угловатую стрельчатую башню.

Верхоконные дружинники, ехавшие за возком по двое, подтянулись. Ездовые защелкали бичами, лошади перешли на рысь, и рыдван, грозя рассыпаться, покатился, набирая скорость.

Дозорные тоже увидели конный поезд. В городе ударили в кожаные била. Глухие звуки донеслись до ближних сел, не вызывая у смердов опасности — гудело ровно, торжественно. Распахнулись городские дубовые ворота, и навстречу княгине вынесся Святополк.

— Истосковался я, тебя дожидаючись, — проговорил Святополк, целуя жене руку.

Княгиня Марыся улыбнулась:

— Не держи на дороге.

Князь нахмурился, отпустил ее руку, крикнул ездовым:

— Гони! — и сам, вскочив в седло, поскакал рядом с возком.

В оконце Марыся искоса наблюдала за Святополком.

Брови насуплены, редкая борода клином, истинный старик, а ведь сороковое лето еще не минуло.

Отвернулась, задернула шторку. Рейнберн заметил, как презрительно искривились губы княгини.

— Смирись, дочь моя, — сказал епископ.

Марыся вздрогнула, ответила раздраженно:

— Не всегда сердце подвластно разуму. Любовь и плоть < суть чувства человеческие.

Рейнберн подался вперед, взметнулись седые брови.

— Учись владеть чувством, дочь моя.

— То удел убеленного старца либо отрешившегося от земных сует чернеца, — возразила Марыся.

Папский нунций резко поднял руку. Узкий рукав сутаны перехватил запястье.

— Не забывай, дочь моя, в тебе королевская кровь. Король Болеслав — твой отец, а Польша — твоя родина! Ты должна печься о расширении ее владений и могущества! Лаской, исподволь наставляй к тому и мужа своего.

Копыта коней застучали по бревенчатому настилу под воротней аркой, рыдван затрясло, колеса затарахтели, заглушая слова епископа.

Вскоре они подъехали к княжескому дому, и Марыся покинула рыдван.

* * *

В Турове пресвитеру Иллариону довелось побывать года три назад на освящении церкви. Городок, какие тогда На Руси возводили, мало чем отличался от других: бревенчатые стены, стрельницы угловые, ворота. В детинце княжьи палаты, дома боярские и церковь. А вокруг детинца избы ремесленного люда, поселения огородников. Княжьи и боярские дома крыты тесом, а у остального люда соломой, потемневшей от времени.

По воскресным дням собиралось торжище, съезжались смерды, ремесленный люд продавал свои товары, крестьяне привозили зерно и крупу, холстину и мясо, птицу и всякую живность.

Бедный торг, не чета киевскому и новгородскому, где и людно, и товара в обилии не только своего, местными умельцами произведенного, но и привезенного иноземными гостями.

А в обычные дни туровцы промышляли кто чем: одни сколачивались в артели плотницкие, другие ремеслами; скорняки выделывали кожи, чоботари шили сапоги; у городских ворот, по ту сторону — кузницы, крытые дерном. Волчьими глазами горели огни в горнах, дышали мехи, ударяли молоты, звенел металл. Жили в Турове гончары, торговали пироженицы, сбитенщики, но больше всех селились в предместье огородники.

Церковь туровская маленькая, да и та почти без прихожан. Даже по праздникам безлюдна.

— Креста на вас нет, — жаловался Илларион, — аль не православные? Не Перуну ли поклоняетесь?

Илларион проповеди читал, поучал туровцев, ан нет прока. Службу пресвитер правил красиво, дьякон подпевал ему слаженно. Бас Иллариона весь город слышал. Туровцы говорили:

— У нашего попа рык, ровно тур дикий ревет.

Могучий гривастый пресвитер с бородой лопатой, из-под которой висел на серебряной цепи серебряный крест, часто появлялся в княжьих хоромах, и тогда Святополк просил:

— Ты, Илларион, голос-то свой поумерь, глохну.

Епископ Рейнберн приезду Иллариона в Туров не рад.

Воздевая руки, взывал к Деве Марии:

— О, Езус Мария, какое наваждение! Дочь моя кохана, пусть князь отправит пресвитера в Киев.

Марыся Святополку о том ни слова, ей неведомо, к чему князь просил себе в духовники Иллариона. А Святополк думал, если пресвитер и соглядатай князя Владимира Святославовича, так лучше пусть будет он, чем кто-то из недоброжелателей туровцев. Илларион не станет искать смерти Святополка.

* * *

К исходу лета валка засобиралась в обратный путь. Накануне Аверкий наказал Ульке потрясти припасы и сварить добрый кулеш. Надо было распрощаться с солеварами, чтобы не поминали злом. Да и на будущее, не последний раз к озерам приезжать, артели кланяться. Жизнь по-всякому оборачивается и человека с человеком сводит…

И как в первый день приезда на озера, сидели у костра артельные и солевары, хлебали кулеш с салом и вели неторопкий разговор. Тепло прощались, Аверкий достал с задка мажары заветный бочонок пива, какой придержал на этот случай, вышиб промасленную чеку, и глиняная чаша с хмельным пивом пошла по кругу.

— Будто вчера встречали вас, а нынче провожаем, — сказал Сазон. — Даст Бог, еще увидимся. На Руси поклонитесь нашей земле. Передайте, не она повинна в наших скитаниях, жизнь погнала.

А когда вторую чашу испили, чуть повеселели, Сазон добавил:

— Не плачемся мы, русичи, коли на судьбу горькую жаловаться и слезы лить, их поболе будет, чем воды в Днепре. Кому-то и соль варить надобно, люду без соли не прожить…

Выехали затемно, когда степь еще не пробудилась, а на привялую траву легла роса, предвестник осени. Аверкий перекрестился:

— Трогай!

— С Богом! — нестройно отозвалась валка, и заскрипели колеса.

Отдохнувшие и застоявшиеся волы дружно потянули тяжело груженные мажары.

— Ну, Улька, теперь до Киева, — весело кинул Георгий и зашагал с ней рядом.

* * *

Константинополь! Город царей великой империи ромеев, город греков, царь-град!

История богата событиями, в корне менявшими ход ее развития. Вторжение в Европу варваров-кочевников было одним из них. Свирепые, не знавшие жалости, они разрушили Западную Римскую империю, уничтожили государство.

Преемницей Западной Римской империи стала Восточная Римская империя — Византия, разбросавшаяся на огромной территории Европы и Азии. Империя ромеев все более и более тяготела к греческому укладу жизни, и оттого в те века торговые гости плыли в страну ромеев к «грекам», а великий днепровский водный путь величали не иначе как путь «из варяг в греки».

Город Константинополь ромеи заложили еще в начале четвертого века при первом императоре Константине. Место выбрали удачное, лишь Босфорский пролив разделял Европу и Азию. На семи европейских холмах, омываемых Мраморным морем и морем Русским, именуемым греками Понтом Эвксинским, в тени стройных кипарисов дома и дворцы террасами уходили ввысь. Узкие кривые улицы часто служили лестницами для пешеходов.

17
{"b":"228719","o":1}