ЛитМир - Электронная Библиотека

К обеду, вдоволь повеселившись, забрели княжич с Георгием к старому гончару, чьи муравленые чаши и горшки славились по всей Киевской земле. Молодого княжича и боярского сына кормили блинами с медом, когда заглянул к гончару сосед, промышлявший добычей соли. Опасным путем водил он валку в Таврию, где черпали соль в озерах.

— Заходи, Аверкий, — зазвал соседа гончар.

За столом они вели разговор, и каждый на свое сетовал: гончар что посуда залежалась, Аверкий на предстоящую по весне дальнюю дорогу.

— Охотников мало, велик риск. Степь не мать родна, — сокрушался Аверкий. — А коли и выпадет удача, за быков и мажары долг отдашь, себе ничего не остается, посуди сам.

Борис с Георгием к разговорам не прислушивались, мало ли какие речи ведут мастеровые. Старуха, жена гончара, знай успевает блины печь, гостей угощать.

Насытившись, княжич с Георгием от стола отвалились.

— Борис, пора восвояси, — сказал Георгий. — Поди, там тоже пироги и блины ждут.

Поклонились хозяину и хозяйке, на мороз выбрались. Георгий головой повертел:

— В Гору-то как подниматься станем? Эвон, поясок тесен.

Дорогой княжич сказал:

— Великий князь вскоре княжение мне выделит.

— Меня ль забудешь?

— В дружину возьму. Пойдешь?

— Уж ли сомнение держишь?

Расстались у княжеских ворот.

— Гляди, Борис, обещанное не забудь.

* * *

Весна ранняя. С вечера о себе ничем не подавала, а к утру со стрех закапало. К вечеру потянуло с низовья сыростью. Минула неделя, снег стал оседать, и из-под пластов потекли ручейки, а с крыш с шумом срывалась наледь. Со дня на день ждали, когда оживет Днепр, зазмеится трещинами и поползет с грохотом льдина на льдину.

А потом долго будет очищаться, сплывать с верховий глыбами и шугой. На Рыбачьей улице уже варили смолу, конопатили лодки, готовились к путине.

Давно уже не видела Киевщина такой дружной весны, тепло явилось как-то враз, набухли почки на березе, сделались липкими, а на проталинах зазеленела первая трава. Ночами чаще и зычней перекликались на стенах караульные, а едва серело небо, оживали улицы. К колодцам спешили бабы с бадейками, переговаривались, кузнецы раздували огни в горнах, плотники сбивались в артели, а хозяйки выгоняли на первый выпас скотину. Скоро потянутся за крепостные укрепления огородники с луком-сеянкой и рассадой ранней капусты. Людно стало в порту: мореходы проверяли обшиву ладей, ремонтировали паруса, изношенные меняли новыми, а на конном ристалище, едва земля покрывалась первой корочкой, затевали учения гридни младшей дружины.

Часто появлялся на ристалище великий князь, любовался, как Свенельд либо другой воевода обучают отроков. Уходил довольный: хорошие гридни в молодшей дружине.

Заходил Владимир и в порт, смотрел, как на открывшейся днепровской воде покачиваются на волнах многочисленные корабли военного флота Киевской Руси, готовые в любой день по его указанию поднять якоря.

Прикроет глаза Владимир, и вот уже видится ему, как режут воды Русского моря ладьи, держат курс на Царьград. И пусть не увенчался успехом его поход, но одолеваемый страхом базилевс Византийской империи подтвердил все прежние договоры с Русью.

Однажды в порту увидел гостей скандинавских. Задержались они в Константинополе, возвращались по первому морозу да и зазимовали в Киеве.

Конунг варягов подошел к великому князю, попросил обновить паруса. По зыбким сходням Владимир перебрался на дракар, ощупал цветастую холстину, согласился:

— Скажи боярину Блуду, я послал…

По улице великий князь шел медленно. Жарко пригревало солнце, и Владимир расстегнул серебряную застежку корзно. Потянуло съездить в Берестово, побыть одному в тишине. В прежние годы, когда была жива Анна, весну и лето они всегда проводили в этом пригородном селе. Теперь, наезжая в Берестово, Владимиру иногда кажется, что она где-то здесь, рядом, позови, откликнется…

Возвращался великий князь и сызнова остановился на конном ристалище, подумал, пора пир устроить, бояре давно о том поговаривают, дескать, забыл о них Владимир.

* * *

По весне князь Борис часто бывал у обрыва, откуда открывались поемные луговые дали, речка Почайна, ее приток Глубочица, Киянка и Лысая гора. Княжичу нравился этот простор. Любил он еще сельцо Предславино, что на реке Лыбедь, и село Багряново за леса липовые, какие окружали его. Когда липа цвела, вокруг пахло духмяно, гудели, собирая мед, пчелы.

В Голубице и на Лыбеде Борис ловил с отроками рыбу, варили уху и ходили в ночное. Пощипывали траву кони, фыркали, а отроки, рассевшись у костра, вспоминали всякие страхи. Говорили о леших, о набегах степняков, от которых искали укрытия в лесах, а иных печенеги угоняли в неволю. Вон в Предславине степняки увели жену и детей тиуна…

Особенно чудными были утра в ночном. На луг наплывал серый, липкий туман, и кони в нем казались плывущими великанами. А от костра тянуло теплом, и было радостно, что ты не один, рядом товарищи…

С обрыва видно, как проплывали по Днепру, подняв паруса, ладьи. Но если падал попутный ветер и спускали паруса, корабелы налегали на весла. Тогда ладья напоминала парящую птицу, а весла крылья.

Над Днепром парил орел, взмывал и, снова пластаясь, делал круг за кругом. Что высматривали его зоркие глаза, что видят они? Борис с завистью провожал гордую птицу. Вот так подняться бы в высоту да взглянуть на всю землю… Сказывают, немало птах улетают зимовать в теплые страны, многое же повидают они…

Отец отмалчивался, будто и разговора никакого не было о Царьграде, а Борис напоминать не осмеливается, как великий князь решит, так тому и быть…

Еще раз глянув на луга и дальний лес, Борис направился в палаты.

* * *

Не упомнит Георгий, когда в последний раз церковь посещал. Под стать отцу. Блуд не только в церковь не ходил, а и лба не перекрестит. Но в тот день мать уговорила Георгия.

В церкви малолюдно, свечи горят кое-где перед образами, и в храме полумрак. Скучно Георгию, он зевал, чистил нос пальцем, на редких прихожан заглядывался. Вот его глаза остановились на девчонке годами с него в коротком тулупчике и темном платочке. Чем она заинтересовала Георгия, он и сам не понял, но когда из церкви выходил, ноги сами собой понесли его вслед за ней. Георгий то обгонит девицу, то приотстанет, а она его будто не замечает. Наконец изловчился Георгий, в очи ей заглянул. Они у нее голубые и бездонные, такие, что Георгий утонул в них.

Ойкнул отрок, и сердце у него забилось по-особенному. Девчонка остановилась на Подвальной улице у домишка, что рядом с мастерской гончара, у которого Георгий с Борисом на масленицу блины ели. И только тут он вспомнил, что домик этот Аверкия, который водит валку в Таврию за солью.

Пока боярский сын соображал, девчонка уже в доме скрылась. Обратную дорогу голову отрока не покидала мысль о ней…

А в избе Аверкия товарищи собрались, которых он уломал вместе в валку податься. Здесь и огородник Терешка, и чоботарь Гаврюшка, и два смолокура Ивана, один большой, другой маленький. Хоть и опасное предложение Аверкия, да заманчивое. Решили большой валкой не идти, четыре-пять мажар, не больше. Три уже есть, об остальных Аверкий обещал с Блудом поговорить.

— Поклонюсь боярину, может, вступит с нами в долю.

— Коварней Блуда по всему Киеву не сыскать, — заметил худой как жердь Гаврюшка.

— То так, — вздохнул Терентий, — а что иное присоветуешь?

— Хоть Блуд — разбойник известный, да иного не придумаешь, — заявили остальные, — надобно попытаться.

Скрипнула дверь, Аверкий оглянулся:

— Уля вернулась. Накорми нас, дочка. Эвон какие ты балабушки наварила. — И на товарищей посмотрел: — Ульку с собой возьму, она нам стряпать будет. На кого в Киеве ее оставлю?

* * *

Не успел Блуд от послеобеденного сна очнуться, как в опочивальную холоп заглянул:

— Аверкий к твоей милости, боярин.

8
{"b":"228719","o":1}