ЛитМир - Электронная Библиотека

Выбравшись за город, Зосим взял дорогу на Путивль. В переметных сумах у него еды на дальний путь, к седлу приторочена кубышка с вином, а к поясу прицеплен длинный меч. Он бряцает о стремя.

Днем разыскал Зосиму человек Блуда и велел немедля явиться к воеводе. Зосим с колченогим только-только уху принялись хлебать.

— Кончай сербать, — сказал челядинец, — время не ждет.

Блуд уже дожидался Зосиму. Едва тот порог переступил, сказал:

— Возьмешь коня и отправишься в Муром. Передашь боярину Горясеру письмо, а изустно скажешь, время настало. Да куда и зачем послан, о том никому ни слова.

Скачет Зосим, а что означают эти слова, ему нет дела. Догадывается, не с добром послан…

* * *

Довольны бояре, дорогой посмеивались над Лешко, вспоминая, как его Путша подталкивал. А Лешко только глупо ухмылялся да затылок почесывал.

День жаркий, бояр разморило, решили сделать привал. Съехали к лесочку, спешились. Челядь еду на траве разложила. Бояре в кружок расселись, из рук в руки загулял жбан с пивом. Тальц, прежде чем приложиться, съерничал:

— За упокой княжича Бориса.

— Он, поди, перед Господом сей часец стоит, — подхватил Еловит.

Путша заметил:

— Славно ты, Лешко, копье метнул. Дотянись Бориска до меча, не сдобровать бы кое-кому.

Тут вышгородцы в один голос спросили:

— Кто князя уведомит? — и на Путшу уставились.

— Почто я?

— Ты, Путша, у великого князя в главных боярах хаживаешь, те и честь.

Тальц неожиданно спросил:

— А как, бояре, оправдаемся перед воеводой Блудом за сынка его?

— Че за него оправдываться, он на нас первым напал. Ровно пес хозяина защищал, — ответил Лешко.

— И то так, — согласились бояре.

— Ты, Лешко, дурак-дурак, а дельное высказал. Так и скажем. В драке беда приключилась…

* * *

Не успели бояре-крамольники с дороги передохнуть, как в Киеве уже прознали о смерти князя Бориса.

И не от Путши, а от челядинца узнал о том Святополк.

Собрались бояре у воеводы Блуда пособолезновать его горю. За столом расселись, тут и ворвался Святополк в хоромы. Кафтан нараспашку, шапку дорогой потерял. Путшу за грудь ухватил. Брызгая слюной, заорал:

— Кто, кто велел убить князя Бориса? По чьему указу?

Ни живы ни мертвы бояре, а Святополк трясет Путшу, пена на губах выступила, орет:

— Ты! Это ты бояр подговорил! А ведомо ли вам, что вы его жизни лишили, а кровь Бориса на меня выплеснется! Кто поверит, что не я вас подослал?

— Князь, уйми гнев, — поднялся Блуд, заговорил глухо. — У меня сына убили, слышь, Настена воет. Каково мне? Бояр не вини, они для тебя старались…

Святополк оттолкнул Путшу, к Блуду подскочил:

— Для меня, сказываешь? А ведомо ли тебе, что люд в смерти Бориса меня обвинит?

— Молвы, великий князь, не избежать. Борис-то на твоем пути рано или поздно встал бы! Народу ли не знать, кого Владимир намеревался посадить на киевский стол?

— Господи, — схватился за голову Святополк, — не виновен я, не виновен! Не желал я смерти Бориса! Зачем кровь его пролили, она на меня падет, меня Каином нарекут, и никто веры мне не даст. Услышь меня, Господи!

Качаясь, будто во хмелю, покинул палату. В княжеских сенях наскочил на Анастаса. Побледнел Корсунянин, спросил тихо:

— Истинные ли слухи?

Святополк заплакал:

— Они убили князя Бориса!

Обошел его иерей, а Святополк вслед закричал:

— Не виновен я, не ви-но-вен!

Глава 15

Муромские леса ягодные, грибные, а по рекам и озерам рыбы в обилии. В лесах лоси и вепри, медведи и зубры, а уж мелкого зверя, лис и зайцев такое множество, что в редкий силок добыча не лезет.

Зимой муромские дороги заносит снегом, деревни от Мурома отрезаны, а едва накатают путь, ан новый снегопад. В полюдье едва княжий тиун с боярами пробивались от деревни к деревне.

С весны сойдут снега, прольют дожди, на дорогах грязь и хлябь. Лучшая пора муромчанина — лето и ранняя осень, дороги — езжай не хочу, а на распаханных полях рожь тяжелая, колос — зерно к зерну.

Из Киева в Муром редкий гонец наезжал, и что там в стольном городе Киеве творится, поди гадай.

Тихая, размеренная жизнь у муромчан, по старине живут. Первый год князю Глебу все с непривычки, потом пообвык. Торжише по воскресным дням, одно слово — торжище, лавки мастерового люда редко открыты, гости торговые не наезжают, случается, весной за скорой и хлебом являются. Дружина у князя малая, полсотни гридней да бояр с десяток. В те лета Мурому степняки не угрожали, такое наступит позже, когда в Дикую степь явятся новые многочисленные кочевые племена и примутся грабить Ростово-Суздальскую и Владимирскую Русь.

Бояре муромские живут каждый своим домом, разве что оторвут свой зад от скамьи, когда в полюдье надлежит отправляться.

Зимой, когда дуют лютые ветры и от мороза трещат деревья, в рубленых княжьих хоромах жарко. Горят дрова, и гудят печи. Встанет Глеб утром ото сна, обойдет избы и клети, где челядь мастеровая трудится, холсты ткут, шерсть чешут, валенки катают, тачают чоботы, зерно мелют.

Князь к охоте не пристрастен, на ловы не ездит с той поры, как услышал плач подраненного зайца, ровно дите малое всхлипывал. А вот ловить рыбу и раков любил. С первым выгревом, едва снег сойдет и реки да озера ото льда очистятся, с челна сети ставил, а по теплу с отроками невод таскал. У рыбаков научился сети плести, а на княжьем дворе велел коптильню поставить и рыбу засаливать. И тогда рыбный дух зависал над всем Муромом.

А пуще всего нравилась князю Глебу ловля раков, в холода на раколовки, в теплую пору руками, в камышах и чакане, на мели, в норах под кручами.

Раков варили тут же, на берегу, было шумно, весело, напоминало Глебу детство в Берестове.

Ночами Глебу часто виделась Василиска, озорная, горячая. Даже во сне чуял юный князь тепло ее тела. Но холопка больше князя не звала, а сам он от робости подойти к ней не осмеливался. Не забыл, как сказала после ночи на Ивана Купала: «Аль было чего?» Будто насмехалась над несмышленостью Глеба…

Уехал Борис из Ростова, мыслил Глеб, ненадолго, однако оставил отец Бориса в Киеве. Отца Глеб вспоминал часто, и горько было осознавать, что стареет великий князь, а опереться ему не на кого. По всему, для того и позвал Бориса. О том, что отец собирается оставить киевский стол за Борисом, Глеб беспокоился. Он понимал, у старших братьев это вызовет неудовольствие, они не смирятся с отцовской волей. И только на разум Бориса уповал Глеб. Борис к власти не рвется. Он, вероятно, призовет братьев на съезд, и тогда они полюбовно урядятся, кому сидеть на киевском столе.

* * *

Гостевой караван, миновав пороги, пристал к киевскому причалу. С корабля, давшего течь, выгрузили товар на берег, стали рядиться с Иваном Любечанином, чтоб провел караван до Новгорода. Но накануне Любечанин побывал у Аверкия и, узнав о смерти гридня Георгия и княжича Бориса, сильно огорчился, даже плыть отказался.

Однако на торгу к Любечанину подошел тиун берестовский, отозвал в сторону.

— Слышал, ты в Новгород поплывешь, повидай князя Ярослава, княжна Предслава письмо ему шлет. Уж тебе ли не ведать, как Предслава убивается…

Со своего корабля гости перегрузили товары на ладью Любечанина, и караван тронулся в путь. Кормчий вел свою ладью головной, уверенно держал рулевое весло. Норов реки Ивану известен, с детских лет с отцом плавал. Всю жизнь на Днепре провел, однако всякий раз дивился красоте прибрежных мест — леса, луга, поля в золотистой ржи. Ее уже жали, ставили в суслоны. Такую пору года кормчий особенно любил. Хлеб достаивал на поле, потом его свезут под крытые навесы, а когда созреет, то обмолотят, провеют. Хлеб из первого помола особенно пахучий…

В Смоленске узнал Любечанин, что Ярослав вышел из Новгорода и стал с дружиной и варягами в Старой Русе.

83
{"b":"228719","o":1}