ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Брак по расчету
Сто языков. Вселенная слов и смыслов
Безумие белых ночей
Лола и любовь со вкусом вишни
Профессор для Белоснежки
Как умеет любить хулиган…
Мистер
Аристономия
Трактат о военном искусстве. Советы по выживанию государства в эпоху Сражающихся царств
A
A

с каплей воска, светящейся на рукаве:

«За умерших сестренок и братиков наших.

Десять умерло. Выжили только мы две...»

И не грянул с небес ожидаемый голос,

лишь блеснула слеза на креольской скуле,

и прижался мой детский, российский мой голод

к необъятному голоду на земле...

— Только вы нас можете выручить, только вы...—

еще раз повторил мужчина с честными голубыми гла-

зами, в ковбойке с протеринками на воротнике, с бре-

зентовым, не слишком полным, выцветшим рюкза-

ком за плечами.

Мужчина держал за руку мальчика — тонень-

кого, шмурыгающего носом, в коротеньких штаниш-

ках, в беленьких носочках, на одном из которых си-

ротливо зацепился репейник. У мальчика были такие

же, только еще более ясные голубые глаза, лучивши-

еся из-под льняной челки.

Этот незнакомый мне мужчина ранним утром при-

шел в мою московскую квартиру со следующей исто-

рией. Он — инженер-судоремонтник, работает на

Камчатке. Приехал с сыном в Москву в отпуск —

их обокрали. Вытащили все — деньги, документы.

Знакомых в Москве нет, но я — его любимый поэт

и, следовательно, самый близкий в Москве человек.

Вот он и подумал, что я ему не откажу, если он по-

просит у меня деньги на два авиабилета до Петро-

павловска-на-Камчатке. А оттуда он мне их, конеч-

но, немедленно вышлет телеграфом.

— Сынок, почитай дяде Жене его стихи... — лас-

ково сказал мужчина. — Пусть он увидит, как у нас

в семье его любят...

Мальчик пригладил челку ладошкой, выпрямился

и начал звонко читать:

— О, свадьбы в дни военные!

Деньги я дал. С той поры прошло лет пятнад-

цать, и у этого мальчика, наверно, появились свои де-

ти, но никакого телеграфного перевода с Камчатки

я так и не получил. Видимо, этот растрогавший меня

маленький концерт был хорошо отрепетирован. Меня

почему-то вся эта история с профессиональным шан-

тажом, сентиментальностью сильно задела.

Все мое военное детство было в долг. Мне давали

в долг без отдачи хлеб, кров, деньги, ласку, добрые

советы и даже продуктовые карточки. Никто не ждал,

что я это верну, да и я не обещал и обещать не мог.

Л вот возвращаю, до сих пор возвращаю.

Поэтому я стараюсь давать в долг деньги, даже

нарываясь на обманы. Но я стал замечать, что иног-

да люди, взявшие у тебя в долг, начинают тебя же

потихоньку ненавидеть, ибо ты — живое напомина-

ние об их долге. А все-таки деньги надо давать. Но

откуда их взять столько, чтобы хватило на всех?

В детях трущобных с рожденья умнинка:

надо быть гибким,

подобно лиане.

Дети свой город Санто-Доминго

распределили

на сферы влияний:

этому — «Карлтон»,

этому — «Хилтон».

Что же поделаешь —

надо быть хитрым.

Дети,

в чьем веденье был мой отельчик,

не допускали бесплатных утечек

всех иностранных клиентов наружу,

каждого нежно тряся,

словно грушу.

Ждали,

когда возвратятся клиенты,

дети,

как маленькие монументы,

глядя с просительностью умеренной,

полные, впрочем, прозрачных намерений.

Дети,

работая в сговоре с «лобби»,

знали по имени каждого Бобби,

каждого Джона,

каждого Фрэнка

с просьбами дружеского оттенка.

Мальчик по имени Примитиво

был расположен ко мне без предела,

и мое имя «диминутиво»1

он подхватил

и пустил его в дело.

1 Уменьшительное (исп.).

Помню, я как-то еще не проспался,

вышел небритый,

растрепан, как веник,

а Примнтиво ко мне по-испански:

«Женя, дай денег!

Женя, дай денег!»

Дал.

Улыбнулся он смуглый,

лобастый:

«Грасиас!»1

А у него из-под мышки

двоеголосо сказали:

«Здравствуй!» —

два голопузеньких братишки.

Так мы и жили

и не тужили,

но вот однажды,

как праздный повеса,

я в дорогой возвратился машине,

а не случилось в кармане ни песо.

И Примитиво решил, очевидно,

что я заделался к старости скрягой,

да и брательникам стало обидно,

и отомстили они всей шарагой.

Только улегся, включив эйркондишен,

а под балкончиком,

как наважденье,

дети запели, соединившись:

«Женя, дай денег!

Женя, дай денег!»

Я улыбнулся сначала,

но после

вдруг испугала поющая темень,

ибо я стольких услышал в той просьбе:

«Женя, дай денег!

Женя, дай денег!»

В годы скитальчества и унижений

Женькою был я —

не только Женей.

И говорили бродяги мне:

«Женька,

Спасибо (исп.).

ты потерпел бы ишо —

хоть маленько.

Бог все увидит — ташшы свой крест.

Голод не выдаст,

свинья не съест».

Крест я под кожей тащил —

не на теле.

Голод не выдал,

и свиньи не съели.

Был для кого-то эстрадным и модным —

самосознанье осталось голодным.

Перед всемирной нуждою проклятой,

как перед страшно разверзшейся бездной,

вы,

кто считает, что я — богатый,

если б вы знали —

какой я бедный.

Если бы это спасло от печалей

мир,

где голодные столькие женьки,

я бы стихи свои бросил печатать,

я бы печатал одни только деньги.

Я бы пошел

на фальшивоменетчество,

лишь бы тебя накормить,

человечество!

Но избегайте

приторно-святочной

благотворительности,

как блуда.

Разве истории

недостаточно

«благотворительности» Колумба?

Вот чем его сошествье на сушу

и завершилось, как сновиденье —

криком детей,

раздирающим душу:

«Женя, дай денег!

Женя, дай денег!»

— У Колумба опять грязные ногти! Что мне де

лать с этим ирландцем! Мы же сейчас будем перехо

лить на укрупнение его рук! Где гример?! — по-италь

янски заверещал голый до пояса кактусопогий чело

вечек в драных шортах, с носом, густо намазанным

кремом от загара.

— А может быть, грязные ногти — это мужест-

венней?— задумался вслух кинорежиссер с красным,

как обожженная глина, лицом и белым от крема но-

сом, что тоже делало его похожим на кокаиниста.

Но съемка уже началась, несмотря на творческие

разногласия.

Лениво покачивались банановые пальмы. Они бы-

ли настоящие, но казались искусственными на фоне

декорационных индейских хижин без задних стен.

На циновке восседал Христофор Колумб — ирланд-

ский актер, страдающий от нестерпимо жмущих бот-

фортов, ибо свои, родные были в спешке забыты в

Испании на съемках отплытия «Санта-Марии». Си-

дящий рядом с Колумбом индейский касик Каона-

бо—японский актер с мужеством истинного самурая

молчаливо терпел на своей подшоколаденной гриме-

ром шее ожерелье из акульих зубов. Колумб величе-

ственно протянул касику нитку со стеклянными бу-

сами, весело подмигнув своим соратникам — наня-

тым в Риме задешево американским актерам, зара-

батывающим на спагетти-вестернах. Касик благого-

вейно прижал дар к мускулистой груди каратиста и с

достоинством передал Колумбу отдарок — золотую

маску из латуни. Массовка, набранная на набережной

Санто-Доминго из десятидолларовых проституток, изо-

бражающих девственных аборигенок, а также из суте-

неров и люмпенов, зверски размалеванных под крово-

жадных воинов, затрясла соломенными юбочками,

копьями и пестрыми фанерными щитами. Руки заколо-

тили по боевым барабанам под уже записанную зара-

нее музыку, звучащую из грюндиковских усилителей.

67
{"b":"228786","o":1}