ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Английский для дебилов
Джентльмены против игроков
Гадалка для миллионера
Долина драконов. Магическая Экспедиция
Отражение. Зеркало отчаяния
Пампушка для злого босса
Охота на самца. Выследить, заманить, приручить. Практическое руководство
Неприлично полезная кулинарная книга
Водоворот. Запальник. Малак
A
A

отомстить. Самолет раскалился от жары. Я задыхал-

ся. От жары и голода у меня начался бред... Хотите

еще чашечку кофе?.. Я жевал сено, и меня рвало.

Хозяева лошадей вернулись через сутки пьяные и,

кажется, проигравшие. Один из них запустил в ме-

ня полупустой бутылкой кока-колы. Бутылка разби-

лась. В одном из осколков осталось немного жидкос-

ти. Я выпил ее и порезал себе губы. Во время обрат-

ного полета хозяева лошадей хлестали виски и драз-

нили меня сандвичами. К счастью, они дали лоша-

дям воду, и я пил из брезентового ведра вместе с

лошадьми...

Разговор происходил в 1963 году, когда окайм-

ленное бородкой трагическое лицо команданте еще

не штамповали на майках, с империалистической

гибкостью учитывая антиимпериалистические вкусы

левой молодежи. Команданте был рядом, пил кофе,

говорил, постукивая пальцами по книге о партизан-

ской войне в Китае, наверно не случайно находив-

шейся на его столе. Но еще до Боливии он был жи-

вой легендой, а на живой легенде всегда есть от-

блеск смерти. Он сам ее искал. Согласно одной из

легенд, команданте неожиданно для всех вылетел

вместе с горсткой соратников во Вьетнам и предло-

жил Хо Ши Мину сражаться на его стороне, но Хо

Ши Мин вежливо отказался. Команданте продолжал

искать смерть, продираясь, облепленный москитами,

сквозь боливийскую сельву, и его предали те самые

голодные, во имя которых он сражался, потому что

по его пятам вместо обещанной им свободы шли

каратели, убивая каждого, кто давал ему кров.

И смерть вошла в деревенскую школу Ля Итеры, где

он сидел за учительским столом, усталый н больной,

и ошалевшим от предвкушаемых наград армейским

голосом гаркнула: «Встать!», а он только выругался,

но и не подумал подняться. Говорят, что, когда в не-

го всаживали пулю за пулей, он даже улыбался, ибо

этого, может быть, и хотел. И его руки с пальцами

Пианиста отрубили от его мертвого тела и повезли

и.| самолете в Ла-Пас для дактилоскопического опоз-

нания, а тело, разрубив на куски, раскидали по сель-

це, чтобы у него не было могилы, на которую при-

ходили бы люди. Но, если он улыбался, умирая, то,

может быть, потому, что думал: лишь своей смертью

люди могут добиться того, чего не могут добиться

своей жизнью. Христианства, может быть, не суще-

ствовало, если бы Христос умер, получая персональ-

ную пенсию.

А сейчас, держа в своей, еще не отрубленной ру-

ке чашечку кофе и беспощадно глядя на меня еще

не выколотыми глазами, команданте сказал:

— Голод — вот что делает людей революционе-

рами. Или свой, или чужой. Но когда его чувствуют,

как свой...

Странной, уродливой розой из камня

ты распустился на нефти,

Каракас,

а под отелями

и бардаками

спят конкистадоры в ржавых кирасах.

Стянет девчонка чулочек ажурный,

ну а какой-нибудь призрак дежурный

шпагой нескромной,

с дрожью в скелете

дырку

просверливает

в паркете.

Внуки наставили нефтевышки,

мчат в лимузинах,

но ждет их расплата —

это пропарывает

покрышки

шпага Колумба,

торча из асфальта.

Люди танцуют

одной ногою,

не зная —

куда им ступить другою.

Не наступите,

ввалившись в бары,

на руки отрубленные Че Гевары!

В коктейлях

соломинками

не пораньте

выколотые глаза команданте!

Темною ночью

в трущобах Каракаса

тень Че Гевары

по склонам карабкается.

Но озарит ли всю мглу на планете

слабая звездочка на берете?

В ящичных домиках сикось-накось

здесь не центральный —

анальный Каракас.

Вниз посылает он с гор экскременты

на конкистадорские монументы,

и низвергаются

мщеньем природы

«агуас неграс» —

черные воды,

и на зазнавшийся центр

наползают

черная ненависть,

черная зависть.

Все, что зовет себя центром надменно,

будет наказано —

и непременно!

Между лачугами,

между халупами

черное чавканье,

черное хлюпанье.

Это справляют микробовый нерест

черные воды —

«агуас неграс».

В этой сплошной,

пузырящейся плазме

мы,

команданте,

с тобою увязли.

Это прижизненно,

это посмертно —

мьерда,

засасывающая мьерда1.

1 Дерьмо (исп.).

Как опереться о жадную жижу,

шепчущую всем живым:

«Ненавижу!»?

Как,

из дерьма вырываясь рывками,

драться

отрубленными руками?

Здесь и любовь не считают за счастье.

На преступленье похоже зачатье.

В жиже колышется нечто живое.

В губы друг к другу

вьедаются двое.

Стал для голодных

единственной пищей

их поцелуй,

озверелый и нищий,

а под ногами

сплошная трясина

так и попискивает крысино...

О, как страшны колыбельные песни

в стенах из ящиков с надписью «Пепси»

там, где крадется за крысой крыса

в горло младенцу голодному вгрызться,

и пиночетовские их усики

так и трепещут:

«Вкусненько...

вкусненько.,

Страшной рекой,

заливающей крыши,

крысы ползут,

команданте,

крысы,

и перекусывают,

как лампочки,

чьи-то надежды,

привстав на лапочки...

Жирные крысы,

как отполированные,

Голод —

всегда результат обворовывания.

Брюхо набили

крысы-ракеты

хлебом голодных детишек планеты.

Крысы-подлодки,

зубами клацающие,—

школ и больниц непостроенных кладбища.

Чья-то крысиная дипломатия

грудь с молоком

прогрызает у матери.

В стольких —

не совести угрызения,

а угрызенье других —

окрысение!

Все бы оружье земного шара,

даже и твой автомат,

Че Гевара,

я поменял бы,

честное слово,

просто на дудочку крысолова!

Что по земле меня гонит и гонит?

Голод.

Чужой и мой собственный голод,

а по пятам,

чтоб не смылся,

не скрылся, —

крысы,

из трюма Колумбова крысы.

Видя всемирный крысизм пожирающий,

видя утопленные утопии,

я себя чувствую,

как умирающий

с голоду где-нибудь в Эфиопии.

Карандашом химическим сломанным

номер пишу на ладони недетской.

Я-

с четырехмиллиардным номером

в очереди за надеждой.

Где этой очереди начало?

Там, где она кулаками стучала

в двери зиминского магазина,

а спекулянты шустрили крысино.

Очередь,

став затянувшейся драмой,

марш человечества —

медленный самый.

Очередь эта

у Амазонки

тянется

вроде сибирской поземки.

Очередь эта змеится сквозь Даллас,

хвост этой очереди —

в Ливане.

Люди отчаянно изголодались

по некрысиности,

неубиваныо!

Изголодались

до невероятия

до некастратии,

небюрократии!

Как ненавидят свою голодуху

изголодавшиеся

по духу!

В очередь эту встают все народы

хоть за полынной горбушкой свободы,

И, послюнив карандашик с заминкой,

вздрогнув,

я ставлю номер зиминский

на протянувшуюся из Данте

руку отрубленную команданте...

Дубовая мощная дверь приемной, выходящая в

в коридор, была открыта и зафиксирована снизу тща-

тельно оструганной деревяшечкой. Величественная, как

сфинкс, опытная секретарша в пышном ярко-оранже-

вом парике контролировала взглядом, благодаря этой

мудрой деревяшечке, мраморную лестницу с обитыми

70
{"b":"228786","o":1}
ЛитМир: бестселлеры месяца
Слишком темно и невыносимо тихо. Воспоминания слепоглухонемой. Как я воспринимаю, представляю и понимаю окружающий мир
Личная власть
Бешеный прапорщик: Вперед на запад
Трофей для Герцога
Фантастический Нью-Йорк: Истории из города, который никогда не спит
Ничей ее монстр
Методика доктора Ковалькова. Победа над весом
Двенадцать ночей искушения
Клетка «на диете». Научное открытие о влиянии жиров на мышление, физическую активность и обмен веществ