ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

отомстить. Самолет раскалился от жары. Я задыхал-

ся. От жары и голода у меня начался бред... Хотите

еще чашечку кофе?.. Я жевал сено, и меня рвало.

Хозяева лошадей вернулись через сутки пьяные и,

кажется, проигравшие. Один из них запустил в ме-

ня полупустой бутылкой кока-колы. Бутылка разби-

лась. В одном из осколков осталось немного жидкос-

ти. Я выпил ее и порезал себе губы. Во время обрат-

ного полета хозяева лошадей хлестали виски и драз-

нили меня сандвичами. К счастью, они дали лоша-

дям воду, и я пил из брезентового ведра вместе с

лошадьми...

Разговор происходил в 1963 году, когда окайм-

ленное бородкой трагическое лицо команданте еще

не штамповали на майках, с империалистической

гибкостью учитывая антиимпериалистические вкусы

левой молодежи. Команданте был рядом, пил кофе,

говорил, постукивая пальцами по книге о партизан-

ской войне в Китае, наверно не случайно находив-

шейся на его столе. Но еще до Боливии он был жи-

вой легендой, а на живой легенде всегда есть от-

блеск смерти. Он сам ее искал. Согласно одной из

легенд, команданте неожиданно для всех вылетел

вместе с горсткой соратников во Вьетнам и предло-

жил Хо Ши Мину сражаться на его стороне, но Хо

Ши Мин вежливо отказался. Команданте продолжал

искать смерть, продираясь, облепленный москитами,

сквозь боливийскую сельву, и его предали те самые

голодные, во имя которых он сражался, потому что

по его пятам вместо обещанной им свободы шли

каратели, убивая каждого, кто давал ему кров.

И смерть вошла в деревенскую школу Ля Итеры, где

он сидел за учительским столом, усталый н больной,

и ошалевшим от предвкушаемых наград армейским

голосом гаркнула: «Встать!», а он только выругался,

но и не подумал подняться. Говорят, что, когда в не-

го всаживали пулю за пулей, он даже улыбался, ибо

этого, может быть, и хотел. И его руки с пальцами

Пианиста отрубили от его мертвого тела и повезли

и.| самолете в Ла-Пас для дактилоскопического опоз-

нания, а тело, разрубив на куски, раскидали по сель-

це, чтобы у него не было могилы, на которую при-

ходили бы люди. Но, если он улыбался, умирая, то,

может быть, потому, что думал: лишь своей смертью

люди могут добиться того, чего не могут добиться

своей жизнью. Христианства, может быть, не суще-

ствовало, если бы Христос умер, получая персональ-

ную пенсию.

А сейчас, держа в своей, еще не отрубленной ру-

ке чашечку кофе и беспощадно глядя на меня еще

не выколотыми глазами, команданте сказал:

— Голод — вот что делает людей революционе-

рами. Или свой, или чужой. Но когда его чувствуют,

как свой...

Странной, уродливой розой из камня

ты распустился на нефти,

Каракас,

а под отелями

и бардаками

спят конкистадоры в ржавых кирасах.

Стянет девчонка чулочек ажурный,

ну а какой-нибудь призрак дежурный

шпагой нескромной,

с дрожью в скелете

дырку

просверливает

в паркете.

Внуки наставили нефтевышки,

мчат в лимузинах,

но ждет их расплата —

это пропарывает

покрышки

шпага Колумба,

торча из асфальта.

Люди танцуют

одной ногою,

не зная —

куда им ступить другою.

Не наступите,

ввалившись в бары,

на руки отрубленные Че Гевары!

В коктейлях

соломинками

не пораньте

выколотые глаза команданте!

Темною ночью

в трущобах Каракаса

тень Че Гевары

по склонам карабкается.

Но озарит ли всю мглу на планете

слабая звездочка на берете?

В ящичных домиках сикось-накось

здесь не центральный —

анальный Каракас.

Вниз посылает он с гор экскременты

на конкистадорские монументы,

и низвергаются

мщеньем природы

«агуас неграс» —

черные воды,

и на зазнавшийся центр

наползают

черная ненависть,

черная зависть.

Все, что зовет себя центром надменно,

будет наказано —

и непременно!

Между лачугами,

между халупами

черное чавканье,

черное хлюпанье.

Это справляют микробовый нерест

черные воды —

«агуас неграс».

В этой сплошной,

пузырящейся плазме

мы,

команданте,

с тобою увязли.

Это прижизненно,

это посмертно —

мьерда,

засасывающая мьерда1.

1 Дерьмо (исп.).

Как опереться о жадную жижу,

шепчущую всем живым:

«Ненавижу!»?

Как,

из дерьма вырываясь рывками,

драться

отрубленными руками?

Здесь и любовь не считают за счастье.

На преступленье похоже зачатье.

В жиже колышется нечто живое.

В губы друг к другу

вьедаются двое.

Стал для голодных

единственной пищей

их поцелуй,

озверелый и нищий,

а под ногами

сплошная трясина

так и попискивает крысино...

О, как страшны колыбельные песни

в стенах из ящиков с надписью «Пепси»

там, где крадется за крысой крыса

в горло младенцу голодному вгрызться,

и пиночетовские их усики

так и трепещут:

«Вкусненько...

вкусненько.,

Страшной рекой,

заливающей крыши,

крысы ползут,

команданте,

крысы,

и перекусывают,

как лампочки,

чьи-то надежды,

привстав на лапочки...

Жирные крысы,

как отполированные,

Голод —

всегда результат обворовывания.

Брюхо набили

крысы-ракеты

хлебом голодных детишек планеты.

Крысы-подлодки,

зубами клацающие,—

школ и больниц непостроенных кладбища.

Чья-то крысиная дипломатия

грудь с молоком

прогрызает у матери.

В стольких —

не совести угрызения,

а угрызенье других —

окрысение!

Все бы оружье земного шара,

даже и твой автомат,

Че Гевара,

я поменял бы,

честное слово,

просто на дудочку крысолова!

Что по земле меня гонит и гонит?

Голод.

Чужой и мой собственный голод,

а по пятам,

чтоб не смылся,

не скрылся, —

крысы,

из трюма Колумбова крысы.

Видя всемирный крысизм пожирающий,

видя утопленные утопии,

я себя чувствую,

как умирающий

с голоду где-нибудь в Эфиопии.

Карандашом химическим сломанным

номер пишу на ладони недетской.

Я-

с четырехмиллиардным номером

в очереди за надеждой.

Где этой очереди начало?

Там, где она кулаками стучала

в двери зиминского магазина,

а спекулянты шустрили крысино.

Очередь,

став затянувшейся драмой,

марш человечества —

медленный самый.

Очередь эта

у Амазонки

тянется

вроде сибирской поземки.

Очередь эта змеится сквозь Даллас,

хвост этой очереди —

в Ливане.

Люди отчаянно изголодались

по некрысиности,

неубиваныо!

Изголодались

до невероятия

до некастратии,

небюрократии!

Как ненавидят свою голодуху

изголодавшиеся

по духу!

В очередь эту встают все народы

хоть за полынной горбушкой свободы,

И, послюнив карандашик с заминкой,

вздрогнув,

я ставлю номер зиминский

на протянувшуюся из Данте

руку отрубленную команданте...

Дубовая мощная дверь приемной, выходящая в

в коридор, была открыта и зафиксирована снизу тща-

тельно оструганной деревяшечкой. Величественная, как

сфинкс, опытная секретарша в пышном ярко-оранже-

вом парике контролировала взглядом, благодаря этой

мудрой деревяшечке, мраморную лестницу с обитыми

70
{"b":"228786","o":1}