ЛитМир - Электронная Библиотека

История этой империи была с самого начала определена многосторонней диалектикой. В римско-италийском центре она идентична развитию консолидации, изменению и закату узаконенного единовластия, как бы оно ни называлось, огульно ли и ошибочно, как императорская власть или, точнее, как принципат и доминат, как «скрытая военная монархия» (Ростовцев) или как «конституционная монархия» (Левенштейн). Специфика новой системы представляла собой зависимость от человека, стоящего на вершине власти. Для провинций же Римской империи эта эпоха является консолидирующей фазой римского господства, хотя она по длительности, внутренним процессам, внешним формам отличалась развитием в разных частях огромного целого. При этом провинции не менее решительно держались за собственные традиции, чем древние римские патрицианские роды за свои привилегии.

Едва ли у другой исторической формации так долго господствовала «персонифицированная» периодизация, отождествление череды биографий императоров с историей целой эпохи. Будь то богатые материалом «Жизнеописания» Светония, короткие миниатюры позднеантичного периода, психологизированные биографии нового времени или изложения любой точки зрения — в них превалировала биографическая форма в ущерб научной. Публику интересовали не государственные институты, а люди, стоящие на вершине власти. История Римской империи свелась, таким образом, к галерее часто малопривлекательных портретов императоров: двойственный, но тем не менее просветленный образ Августа, часто не соответствующий действительности портрет угрюмого Тиберия, патологический случай Калигулы, идиотский, на первый взгляд, образ Клавдия, зависимость их от женщин и вольноотпущенников, скандальная хроника двора Нерона, порядочность первых Флавиев, тирания Домициана, столь различные представители славных времен империи, солдат Траян и интеллектуал Адриан, фигура «провинциального» Антония Пия и необыкновенно напряженное лицо бородатого философа на троне Марка Аврелия... — эта традиционная череда образов была историей дворцовых интриг, но вряд ли историей времени.

Никто не написал историю империи более компетентно и выразительно, чем Теодор Моммзен: «Примечательностью этих веков является то, что введение латинско-греческой цивилизации в форме образования городской общинной конституции, привлечение варварских и чужеродных элементов в этот круг, работа, которая по своему существу требовала веков постоянной деятельности и спокойного саморазвития. Этот долгий срок и этот мир были найдены на суше и на море». Обзор крупнейших концепций и различных точек зрения об этой эпохе может быть использован для введения в проблематику. В исторических трудах средневековья и раннего периода нового времени Римская империя является последней из четырех монархий и основным элементом всемирной христианской истории. Современные научные исследования начинаются с монументального шеститомного труда С.Л.Ленена де Тиллемона «История императоров и других принцепсов, которые правили в течение первых шести веков Церкви» (1690—1738). Уже по заглавию видно, что в этой работе церковь стоит над государством. И действительно, Ленен де Тиллемон задумал свою «Историю императоров» как предпосылку, основу и общий план большой истории церкви. Важнейшей заслугой было то, что он обработал все источники и сделал их общедоступными. Его труд вплоть до XIX века служил основой для новых исследований и выработки новых точек зрения.

Вскоре Ленен де Тиллемон был превзойден Монтескье и Гиббоном, как по чисто литературным качествам, так и по распространению и длительности влияния. Пример этих двух авторов свидетельствует о том, что в исторических трудах XVIII века эпоха рассматривается только с точки зрения упадка и падения Рима. В своем груде «Рассуждении о причинах величия и упадка римлян» (1734 г.) Монтескье связал анализ состояния империи в широком смысле с культурно-исторической оценкой. Нравы, обычаи, мораль и законы являлись для него основными предметами для изучения, для его философского и государственнополитического осмысления римской истории. Хотя он и прославлял добродетели республиканского Рима, но решительно подчеркивал роковые последствия расширения Римской империи и тот факт, «что законы Рима были недостаточны для управления всемирного государственного образования». По его мнению, времена римских императоров были эпохой упадка.

В «Истории упадка и разрушения Римской империи» (1776—1788, т. 6) Эдуардом Гиббоном был выбран другой путь. Хотя он и поддержал немало положений Монтескье, как, например, глубокий антагонизм между республикой и империей, решающие акценты были расставлены на другом. Падение Рима, по Гиббону, было «естественным и неизбежным результатом непомерного величия». Он признавал значительный вклад христианства в распад империи. Большой промежуток времени между Марком Аврелием и падением Костантинополя в 1453 г. рассматривается Гиббоном, как период «заката и падения». Это мнение внушается читателю не только благодаря умело подобранным аргументам, но и блестящему изложению.

Под влиянием явного прославления Греции, которое в Германии 18-го столетия было связано с именем Иоганна Иоахима Винкельманна (1717—1768) критику Рима продолжил Гердер в «Рассуждениях о философии истории человечества» (1784—1791). В истории Рима Гердер делал особый упор на разрушающий характер Города. По его мнению, римляне, «которые хотели принести миру свет, повсюду принесли опустошающую ночь; они вымогали золотые сокровища и произведения искусства; по их вине рухнули части света и вечные ценности старого мышления; была уничтожена самобытность народов, а провинции под властью череды отвратительнейших императоров были разграблены, разорены, истерзаны». Гердер считает распад Римской империи возмездием. По его мнению, закон возмездия был «вечным естественным порядком». Традиционная христианская историография средневековья и раннего нового времени подчеркивала судьбоносную функцию Римской империи в распространении христианства и эллинистической культуры. Гердер же решительно отрицает это. Он считает, что «было бы недостойно по отношению к Богу вообразить, что забота о его прекраснейшем творении — распространении истины и добродетели — была доверена тираническим, кровавым рукам римлян».

Существует очень мало работ, в которых негативное воздействие Римской империи было бы столь бескомпромиссно подчеркнуто, как у Гердера. Позицию Гегеля по этому вопросу вряд ли можно переоценить. В лекциях по философии истории Гегель соглашается с некоторыми выводами Гердера. По его мнению, «римский принцип... был полностью основан на власти и военной силе, не было никакого духовного стержня, никакой цели для работы и удовлетворения духа». Он также считал, что «в индивидууме императора субъективные особенности превратились в полностью безграничную объективность», вся же империя «подвергалась грабительскому гнету налогов, Италия была опустошена, плодороднейшие земли лежали невозделанными. Это состояние, как фатум, царило над римским миром».

Но наряду с линией Гердера, у Гегеля есть более всеобъемлющая универсальная линия. По Гегелю, всемирно-историческая энтелехия определяла римский исторический процесс. Римский мир, по его мнению, был избран «для того, чтобы надеть оковы на нравственную личность, а также объединить всех богов и духов в пантеон мирового господства и сделать из них абстрактное общее». Однако уже у Гегеля просматривается некоторое пересечение римской истории с историей христианства и германства, которые впоследствии предопределили появление универсально-исторических концепций Ранке и Буркхардта.

Ранке в своей «Всемирной истории» называет «четырьмя великими достижениями Рима» создание общей всемирной литературы, распространение римского права, установление римской монархии и принятие и распространение христианства. Именно потому, что он отождествлял римскую историю с историей христианства и германства, Римская империя и эпоха римских императоров были для него «серединой всеобщей истории».

2
{"b":"228836","o":1}