ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Как же ты думаешь жить? — вдруг живо перебил он меня.

— Буду искать работу.

— Когда женщина говорит о том, что будет искать работу, это всегда означает, что собирается искать мужчину, — сумрачно посмотрев на меня, сказал он.

— Да ведь мы будем жить рядом, — улыбнувшись ему, сказала я, — вся жизнь моя будет проходить у тебя на глазах. Разве я говорю о каком-то драматическом разрыве, разве ты враг мне или я тебе?.. Я постараюсь быть хорошим другом и верю, что и ты будешь для меня таким же. А теперь ложись, отдохни от своих шатаний, посмотри, на кого ты стал похож!.. Или иди выпей сначала чаю, он у нас на столе стоит, еще горячий.

С этими словами я вышла из комнаты, оставив Васильева сидящим на кровати. Он закрыл лицо руками и не двигался.

Едва я вошла в комнату, как мама проскользнула мимо меня к Васильеву. По выражению ее лица я видела, что она была в большом драматическом ударе. Я не ошиблась.

— Николай Алексеевич! — услышала я ее торжественно звучавший голос. — Вот и опять мы с вами чужие!.. Слава Богу! Должна сказать, да, именно слава Богу! Слава Всевышнему за все то, что он сделал!.. Он порадовал вас никогда еще не испытанным вами отцовством и тотчас отнял его у вас, и отнял совершенно справедливо. Подумайте, разве лучше было бы, если б вы, напившись, изуродовали своего ребенка? Или если бы он вырос и стал таким же пьяницей, как вы? Или в драке убил бы вас? Или вы оба, напившись, убили бы мою дочь? Нет!.. Бог знает, что делает! Он послал вам эту ангельскую душу, чтобы она прошелестела вам о разлуке с женой своими серебристыми крылышками, чтобы маленькая, крошечная могилка легла между вами и моей дочерью великой и навсегда непроходимой пропастью!..

— Вон! — вдруг заревел Васильев. — Вон! Я говорил, что мой сын от тещи погиб, так оно и есть! Язык твой проклятый, змеиный хоть кого уморит!

Мама как ошпаренная выскочила к нам и едва успела повернуть ключ в дверях.

Васильев уже изо всех сил рвал дверь, ручка ее плясала.

— Ника, Ника, успокойся! — прильнув к дверям, упрашивала я его, стыдя и уговаривая прийти в себя.

Наконец он послушался и, тихо ворча, ушел к себе, но тут началось нечто еще более страшное.

— Ханжа проклятая! — вопил он. — Кровать моей жены венчанной к себе уперла, а мне вместо нее в угол боженят наставила!.. — И вслед за самыми кощунственными ругательствами мы услышали, как загрохотал, падая на пол, киот, как посыпались из него разбитые стекла. Затем Васильев стал разбивать об пол одну за другой иконы, растаптывая их ногами и рыча при этом, словно дикий зверь.

Побелев как мел, мама повалилась на кровать, закрыв уши подушками. Я поняла, что теперь мамины отношения с Васильевым окончены.

31

В начале революции, когда мама лежала в очень тяжелой форме сыпняка, я, бегая по Москве и продавая вещи, натолкнулась в Серебряном переулке на следующую вывеску: «Елена Ивановна Утицына, портниха».

Я хотела из плотной шелковой занавеси сшить маме халатик и позвонила.

Елена Ивановна, симпатичная набожная вдова, открыла мне дверь. С тех самых пор и началась наша дружба. Начиная с летних платьев и кончая шубами — все шила Елена Ивановна. Позднее она вторично вышла замуж, стала Снетковой, родила двух мальчиков и двух девочек. Мама крестила ее детей и очень полюбила эту семью.

Елена Ивановна имела общинные знакомства, она когда-то шила на «старую Москву», а теперь на ее «остатки», в число которых попали и мы с мамой. Мы обе страдали излишней откровенностью, и поэтому Елена Ивановна была посвящена во все события нашей жизни.

Узнав о том, что я решила разойтись с мужем и ищу какого-нибудь заработка, Елена Ивановна тотчас обратилась со следующим предложением: одна ее заказчица, дама из «бывших», Наталия Николаевна Сатина, была замужем за молодым, талантливым инженером Евгением Николаевичем Михайловым. Последнему для работы необходимо было знание немецкого языка, а он имел довольно слабые познания. Работа же требовала сложных технических переводов.

Зная обширную клиентуру Елены Ивановны, жена Михайлова просила ее подыскать среди знакомых человека, который мог бы преподавать немецкий язык мужу.

Я с радостью схватилась за это предложение. Мы жили на Поварской, Михайловы — на Собачьей площадке.

После знакомства с Михайловыми, которое состоялось у Елены Ивановны, я приступила к первому уроку. На нем и на всех остальных уроках всегда присутствовала сама Наталия Николаевна, очень милая, воспитанная дама средних лет.

Евгений Николаевич хотя и был способным учеником, но владел только элементарными знаниями немецкого, а в практической, разговорной речи был слаб так же, как и в переводах.

Я мечтала найти еще уроки, но Евгений Николаевич совершенно меня абонировал. Он обязал меня давать ему ежедневные уроки и на дом дал большую, толстую книгу. Это был мой первый технический перевод с немецкого: «Установка радиоприемников на аэропланах различных систем».

Таким образом, дома я тоже была занята переводом.

Семейная жизнь с Васильевым окончилась. Он перестал нас содержать.

Правда, каждое утро, уезжая на аэродром, он стучался в нашу дверь и спрашивал, есть ли у нас деньги на обед, всячески стараясь всучить какую-нибудь сумму денег.

Его, видимо, очень волновала мысль, что мы голодаем. Я спешила уверить его, что уже получила первый урок, конечно, умалчивая о том, кто мой ученик. Узнав, что это мужчина, Васильев, безусловно, устроил бы страшный скандал. Он думал, что я занимаюсь с детьми.

В остальном наша жизнь оставалась прежней. Васильев то пропадал, пьянствуя, то снова появлялся и пользовался той неограниченной и бесконтрольной свободой, которую имел, будучи моим мужем.

Изредка я бывала у Никиты Красовского или ходила в театр, оперу. Я часто не могла позволить себе этой роскоши, потому что деньги были нужны на жизнь. Я получала их каждый день за количество переведенных страниц, плату же за уроки — дважды в месяц. Ученик платил очень щедро, но отнимал много времени. Он любил затягивать уроки, отвлекаясь посторонними разговорами, затем провожал меня, продолжая оживленные разговоры в переулках, которых так много вокруг Поварской.

Наступила зима, наши занятия были в самом разгаре. Евгений Николаевич делал большие успехи, и я замечала, что он становится со мной все откровеннее.

Он рассказал мне, что несчастлив с женой, что она на много лет старше его, что заставила его на себе жениться. Говорил, что внутреннее одиночество мешает ему идти вперед, я все это выслушивала. Я привыкла к тому, что мужчины бывали со мной откровенны, привыкла к мужской дружбе и не придавала его исповеди никакого значения. Жена его мне очень нравилась, и я от души ее жалела.

Мое отношение к Евгению Николаевичу было какое-то странное: с одной стороны, я была ему очень благодарна, мне нравился его ум, по его поступкам я видела, что он добрый и несчастный человек, но почему-то не могла быть с ним в свою очередь откровенной. Сама не знаю, что именно, но что-то мне в нем не нравилось.

Евгений Николаевич был среднего роста, с мелкими, правильными чертами лица, его можно было вполне назвать «хорошеньким», если такое определение может быть в пользу мужчине. Небольшие голубовато-синие глаза были окружены темными ресничками, и русая эспаньолка делала его похожим на типичного русского интеллигента, выскочившего прямо со сцены какой-то чеховской пьесы. Он обладал приятным тенором, и в разговоре чувствовались и мягкость, и культура, но все, о чем бы он ни рассказывал, и то, как он это рассказывал, казалось удивительно пошлым. Почему это было так, я сама не знала.

Он получил за рубежом звание адъюнкта, работал на ответственном посту и занимался электрификацией. Он был инженер-электрик.

Я порядочно уставала от переводов, и меня страшно удручало мамино настроение.

Бедняжка, такая добрая, простая, благожелательная ко всем, вдруг страшно озлобилась. Переселение наше она иначе как «выселением» не называла и страдала ужасно.

34
{"b":"228866","o":1}