ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

А Владимир?.. И на единый миг мне почудился его голос, вспомнилась фраза из письма: «Ты переживала когда-либо это чувство, когда смотришь и не видишь ничего, кроме того, кого любишь?.. Хочется жить сном очаровательным и странным, где все как в жизни — и все совсем не так…»

На единый миг лица коснулся свежий ветер ранней весны, я услыхала журчание первых ручейков, тревожно и торопливо бегущих в ложбинке льда. Петровское… Крыльцо белого двухэтажного флигеля… и все это вдруг исчезло, воплотившись в маленький, блестящий револьвер, в его круглое, страшное, жестокое дуло…

Я вздрогнула, отогнав с трудом эти неожиданно ожившие воспоминания. Ах, не все ли равно… не все ли равно…

— Ну?.. — спросил Васильев, ласково на меня глядя.

— А можно уехать поскорее? — спросила я.

— Если хочешь, завтра в ночь, курьерским, в международном вагоне…

Я вошла в комнату на Сретенке во втором часу ночи.

— Ты совести не имеешь! — бросилась навстречу мама. — Я чуть не помешалась! Думала, с тобой на улице несчастный случай! Ты ведь только с постели встала. Евгений Николаевич хотел тебя через милицию искать! Он не пошел домой, всю ночь оставался здесь, под нами, на электростанции. Просил немедленно вызвать его, как только ты вернешься. Он здесь со мной с ума сходил!

Мамин тон и то, что она вместе с Евгением Николаевичем «сходила с ума», еще что-то, о чем не говорилось, но что было совершенно очевидным, все это взбесило меня.

— Вызывать никого не надо, — ответила я, — мне противно видеть его лишний раз, а, если можно, потрудитесь и сами спуститесь к нему вниз. Передайте от меня привет. Завтра в ночь я уезжаю с Васильевым в Ленинград.

— Ты помешалась!!! — Мама, закрыв лицо руками, опустилась на стул. — А я? — упавшим голосом спросила она.

— А вы возьмете деньги за проданные часы и заплатите за перевоз вещей обратно на Поварскую.

— Я прокляну тебя!

— Как вам будет угодно, — сухо ответила я.

На другой день я поймала Никиту во дворе дома номер пятьдесят один на Арбате, когда он после утренней репетиции бежал домой пообедать перед вечерним спектаклем.

— Китти? Что-нибудь случилось? — спросил он испуганно.

— Я пришла просить у вас прощения.

— За что? — Он сделал удивленное лицо.

— Вы так великодушно спасали меня, зарегистрировались, а у меня опять все спуталось… я не могу, не хочу объяснять всего, но есть причины, по которым не могу больше пользоваться ни комнатой Михайлова, ни его уроками и вообще никакими его услугами… словом, Васильев обещает исправиться…

— Как, опять Васильев?! Вы его отыскали или он вас?..

— Вчера я встретила его совсем случайно поздно вечером… ну скажите, друг мой, что мне делать?.. Я не могу больше видеть физиономию Евгения Николаевича и сегодня в ночь курьерским выезжаю в Ленинград с Васильевым…

— Китти! Вы неподражаемы! Вы просто восхитительны! — И Никита даже всплеснул руками. — Надеюсь, до отхода курьерского в Ленинград Васильев не успеет меня убить за то, что мы с вами зарегистрировались?

— Что вы!.. Он сейчас достаточно счастлив для того, чтобы причинить кому-либо зло… Я виновна во всем: сама все напутала… из-за меня вы свой паспорт замарали. Что теперь делать? Как вернуть вам свободу? Придется разводиться из Ленинграда?

— Не надо ничего. — Никита ласково погладил мою руку. — Мне не нужна свобода, и если только моя фамилия вам нравится — носите ее, пожалуйста, я буду только счастлив. Не думайте, что я в проигрыше: ваше присутствие в моем удостоверении личности спасет меня от назойливых женщин, стремящихся во что бы то ни стало выйти за меня замуж. Я буду ссылаться на то, что вы меня жгуче ревнуете и обольете любую из них серной кислотой, если только я вздумаю с вами разводиться… это не шокирует вас?..

— Никита! Милый, милый мой шалопай!..

И на прощание мы крепко-крепко обняли друг друга.

37

Мерно, убаюкивающе покачивалось комфортабельное купе международного вагона, оставляя позади Москву.

Когда я поворачивала голову, то видела на столике у окна подарок Ники: настоящую белую сирень в небольшой плетеной цветной корзине. Сирень казалась мне несмелой и слабенькой, может быть, оттого, что за окном вагона была декабрьская стужа. Искусственно вызванная к жизни зимой, она была точно неживая, из воска. Пахла нежно-нежно, еле уловимо…

«Похожа на мое чувство к Нике, — подумала я, — как будто и чувство, а на самом деле нечувство… Я жалею его, удивляюсь, изумляюсь, но все это ненастоящее. Стараюсь вызвать, взрастить в себе что-то к нему, а выходят… искусственные, восковые звездочки, вот такие же, как у этой сирени, лишенные настоящего аромата».

Ника очень переменился. Таким он не был ни тогда, когда женился, ни позднее. Он не пил и даже не страдал от этого воздержания. Все хорошее ярко выступило в каждой его черте. Стал нежным, тихим, немного даже неловким, с тем «голубым» взглядом, который бывал так редко.

— Скажи, — спросила я его, — почему ты мне так безоговорочно поверил? Поверил тому, что Никита не мой муж, и Михайлов не мой любовник? Разве я, по-твоему, не умею лгать?

— Знаю, что это так, вот и все! — спокойно ответил он. — Не так я глуп, как ты думаешь. Ты у меня вся как на ладони. Заварила кашу и сама не рада. — Он засмеялся. — Уж, видно, горько тебе в новой жизни пришлось, ежели со мной удрала…

— А если ты меня так хорошо знаешь, — не унималась я, — то зачем же раньше меня ревностью изводил? Скандалы закатывал, на подошве ботиков отметки чернильные карандашом ставил?..

— От плохого характера, — угрюмо ответил он, — а потом, еще оттого, что вас женщин, вообще пугать надо. Видел я много женщин на своем веку и всегда умел их держать. А тебя пальцем тронь, ты, пожалуй, как чукча, назло перед моими воротами удавишься. Вот я тебя ревностью и пугал, больше нечем было. Ведь это шутка сказать: за два года замужества три раза убежать от меня ухитрилась. — При этих словах на миг его взгляд потемнел.

— Не вспоминай, — ласково сказала я, — зато видишь, теперь всех бросила и с тобой убежала!

И тут мы оба засмеялись.

— Нехорошо я с мамой поступила, нехорошо!.. — сказала я, ощутив щемящую боль раскаяния.

— Не печалься, Курчонок! Устроимся в Ленинграде, маму к себе выпишем. Не думай, я ведь люблю ее… она мать твоя…

Волей-неволей мне пришлось поверить Васильеву в том, что он начинает новую жизнь.

— Если мы будем жить экономно, — говорил он, — то наших денег хватит месяца на два. А уж за это время я устроюсь на работу.

И вместо лучшей гостиницы Ленинграда, «Гранд-отеля» на Гороховой, мы остановились в третьеразрядной гостинице около вокзальной площади.

— А то как меня кто-нибудь в «Гранд-отеле» встретит из знакомых, так и пойдет прежняя карусель…

Странно мне было слышать эти рассуждения из его уст, и вместе с тем какой радостью было полно сердце от одной маленькой и слабой надежды на то, что его пьянство кончилось.

А между тем пачка аккуратно сложенных червонцев таяла день ото дня, а Ника все не находил работы. Так как все решения овладевали Васильевым неожиданно и стихийно, то и теперь он вдруг ни с того ни с сего решил бросить авиацию и открыть какой-то государственный автомобильный гараж. Опять стал пропадать целыми днями.

Я прекрасно понимала, что в этой новой затее не было ничего удивительного. Он боялся авиации, аэродрома и всего того, что было связано с летным миром, потому что действительно хотел стать новым человеком и, если бы это только было возможно, переменил бы имя и прославленную фамилию. Но ведь, помимо славы, имя летчика Васильева было синонимом разгула, пьянства и кутежа.

Он переживал то, что переживают знаменитости в тех случаях, когда они почему-либо принуждены жить инкогнито. Тогда они с удивлением видят, что их не узнают, не замечают, что с ними обходятся невнимательно, порой даже грубо и совсем непочтительно. Очевидно, таким людям это трудно бывает переносить. Я понимала и то, что Васильева встречали как человека без образования, и навряд ли он мог быть кем-либо, кроме обычного, рядового шофера. От неудач Васильев ходил мрачный и раздраженный. Часто искал причин для ссоры. Однажды сказал мне.

40
{"b":"228866","o":1}