ЛитМир - Электронная Библиотека

Я напрягаю мозги, пытаясь вспомнить, видела ли я лошадь с целлюлитом, и хватаюсь за край стола, чтобы машина меня не втянула, хотя, в общем, я итак втянута в это по уши.

Заклинательница водит по мне шлангом, будто я — старый диван, и объясняет, что вот эти вращающиеся валики стимулируют образование коллагена в организме и разглаживают кожу. А главное, мы избавляемся от огрубевшей соединительной ткани, хотя я вроде как к ней привыкла. Разве это не единственное, что не дает мне рассыпаться?

— Я чувствую, как ваша кожа избавляется от проблем, — нараспев провозглашает Заклинательница. Я внезапно представляю себе, как она осеняет крестом мои дряблые бедра. А почему бы и нет? Целлюлит — это точно дело рук дьявола. — Вы чувствуете, как подкожный жир и токсины покидают ваше тело? — внушая, спрашивает она.

Если честно, я чувствую, как рушится «общественный договор» XXI века. Я, привлекательная образованная женщина, юрист по образованию, с хорошим чувством юмора, лежу здесь и питаю слабую надежду получить стройные бедра усилиями Заклинательницы с пылесосом. Да, цивилизация, в том смысле, как мы ее понимаем, явно катится под уклон — или же превосходит наши самые смелые мечты.

Заклинательница выключает наконец свой жужжащий аппарат и похлопывает меня по заднице.

— Хорошее начало, — уверенно говорит она. — Еще четырнадцать сеансов, дважды в неделю, и я уверена, что вы заметите определенное улучшение.

Дважды в неделю, и еще четырнадцать раз? Да Джордж Буш и то дал обязательство придерживаться консервативных взглядов на меньший срок.

— У меня нет столько времени. Я лечу на Карибы, — объясняю я.

Глаза у нее загораются.

— Нет ничего необычного в том, что клиенты берут меня с собой в поездку, — с готовностью говорит она.

Я размышляю над этим: персональный заклинатель, готовый в любое время суток избавить меня от подкожного жира, не говоря уже об облегчении моего кошелька.

— Благодарю, — отвечаю я, сползая со стола. — Но я лечу одна.

Глава 9

Эмили уже в двадцатый раз звонит мне из общежития и спрашивает, действительно ли я не против провести День благодарения в одиночестве. Я исполнена решимости держаться молодцом и потому рассеиваю все ее сомнения.

— Это всего лишь праздник, во время которого едят индейку с клюквенным соусом, — бодро отвечаю я. — Терпеть не могу клюкву. И потом, подливка всегда слишком жирная, а ореховый пирог вреден для здоровья, я уж не говорю о сладком картофеле и суфле из алтея.

— Ты же обожаешь суфле из алтея, — говорит Эмили, которая хорошо меня знает.

— Кроме того, вы хорошо проведете время с отцом.

— Ты уверена, что папа не собирается привести с собой эту женщину? — спрашивает она.

— Нет. Вы, как всегда, пойдете к бабушке Рики. Папа никогда бы не рискнул показаться в доме своей матери с Эшли.

— Пожалуйста, не произноси этого имени вслух, — просит Эмили. — Меня от него мутит.

Раздается звонок на другой линии.

— Не клади трубку, — говорю я. На табло высвечивается номер Адама. — Звонит твой брат.

Я беру в каждую руку по трубке.

— Привет, Адам.

— Привет, мама. Послушай, я только хотел кое-что узнать. Ты уверена, что тебе не будет грустно?

— У меня все будет в порядке, — отвечаю я.

— Как там Адам? — спрашивает в левое ухо Эмили.

— Твоя сестра хочет знать, как ты поживаешь, — говорю я Адаму. Мы как будто играем… хм… в телефон.

— Скажи ей, что у меня все хорошо.

— У него все хорошо.

— Но я беспокоюсь о тебе! — кричит Адам в моем правом ухе.

— Он беспокоится, — рапортую я дочери.

— Я тоже, — отвечает она, достаточно громко, чтобы Адам услышал без моего посредничества.

— Почему вы так волнуетесь? — Я сдвигаю у губ обе трубки.

— Потому что ты наша мать.

— Потому что во время праздников случается больше самоубийств, чем в другое время года, — с готовностью сообщает Адам.

— Я не собираюсь покончить с собой!

— О чем это вы? — вопит Эмили. — Самоубийство? Я так и знала! У тебя депрессия!

— Конечно, у нее депрессия! — Это Адам. — А что ты хотела? Мы не сможем провести праздник вместе.

— Очень вредно проводить День благодарения в одиночестве, — объявляет Эмили.

— Единственное, что действительно вредно, так это съесть традиционный праздничный обед, в котором масса калорий, — замечаю я. — Между прочим, я задумала замечательную поездку. Конечно, я буду скучать по вас, но со мной все будет в порядке. Что плохого может случиться на пляже?

— Ты можешь забыть солнцезащитный крем, получить рак кожи и умереть, — говорит Эмили, которая, судя по всему, обеспокоена этим сильнее, чем мне казалось. — Или, что еще хуже, будешь так мучиться, что мне придется бросить колледж и ухаживать за тобой.

— Нет, я буду ухаживать за мамой, — мужественно возражает Адам.

— Я дочь. Это моя обязанность.

— Ты даже не сумела досмотреть до конца «Слова нежности», — фыркает Адам. — Убежала, как только Ширли Маклейн начала просить, чтобы ей дали морфия.

— И вовсе нет. Я просто пошла в ванную!

Момент, о котором грезит любая мать: дети ссорятся, кому сидеть возле моей постели и давать мне таблетки.

Впрочем, от всего этого у меня начинает болеть голова. Я осторожно кладу обе трубки на стол, мембранами друг к другу, и отхожу. Пусть пообщаются. А мне нужно собирать чемодан.

Выясняется, что я взяла с собой слишком много вещей.

— Вам придется сдать чемодан в багаж. Он слишком большой, чтобы можно было положить его в верхний отсек, — говорит стюардесса, когда я собираюсь сесть на самолет в аэропорту Кеннеди. Сегодня среда, канун праздников, и, как полагается, терминал битком забит.

— Но это ручная кладь, — объясняю я, указывая ей на кожаный ярлычок. — Посмотрите. Здесь так и написано: ручная кладь.

— Да, если он пустой. А он у вас перегружен. — Она тычет пальцем в выпяченный бок чемодана. — Дайте-ка я угадаю. Шесть пар туфель на три дня?

— Пять, — возмущенно говорю я. — Хотя, если честно, я почти не носила те розовые, с тех пор как купила бежевые. Кстати, что бы вы надели с белым платьем от Марка Джекобса?

— Точно не бежевые, — отзывается та, морща нос.

— Вот именно. Бежевые мне нужны для того, чтобы носить их с юбкой цвета хаки.

— Понимаю.

Люди, выстроившиеся в очередь за мной, начинают беспокоиться. Впрочем, наша непринужденная беседа продолжается.

— Вы не возражаете, если я загляну в вашу сумку? — спрашивает стюардесса.

— Еще одна проверка из соображений безопасности?

— Нет. Мне очень хочется увидеть новое платье от Марка Джекобса. Кажется, именно его Линдси Доэн надела на премьеру.

Я взгромождаю чемодан на стол и начинаю его открывать.

— Простите, мисс, — говорит мужчина сзади, — если это поможет ускорить процесс, то я могу показать вам нижнее белье от Кельвина Кляйна.

Стюардесса с сомнением смотрит на него — у него нет даже саквояжа.

— Пройдите на борт, — говорит она, обращаясь ко мне. — Забирайте свою ручную кладь.

— Спасибо, — с облегчением вздыхаю я. — Можете взглянуть на платье когда вздумается. Можете даже забрать его себе.

Через три часа, пробираясь через толпу в аэропорту Сан-Хуан, чтобы пересесть на следующий рейс, я начинаю сожалеть о том, что не сдала свой неподъемный чемодан в багаж. Или, на худой конец, что стюардесса не забрала себе платье и пару-другую туфель, облегчив тем самым мою поклажу. Я добираюсь до трапа запыхавшаяся и потная, за три минуты до вылета. Разумеется, в этот самый момент объявляют, что самолет на два часа опаздывает.

Я тащусь со своим чемоданом в закусочную, где без долгих колебаний предпочитаю булочку с корицей «королевскому салату» и сажусь за маленький пластиковый столик, в полном одиночестве. Вокруг меня с воплями носятся дети, ревут младенцы, мужья и жены спорят, у кого из них паспорта. Шум стоит невыносимый, хотя даже эти семейные сцены кажутся мне невероятно умилительными. Адам и Эмили были правы: очень грустно оказаться одной в День благодарения.

27
{"b":"228872","o":1}