ЛитМир - Электронная Библиотека

Он открывает туго набитую сумку, висящую через плечо, и достает суперсовременный фотоаппарат. Должно быть, эта игрушка совсем новая: сначала он листает инструкцию, потом, держа камеру перед собой, делает несколько снимков. Вглядевшись в полученные кадры, вносит какие-то коррективы и снова начинает щелкать, Одного за другим он фотографирует ребятишек, продавца фруктов, корзинщицу, потом оборачивается, чтобы снять официанта, парочку за соседним столиком и, наконец, меня.

Объектив, по моим ощущениям, задерживается на мне слишком долго. Тут мужчина медленно опускает фотоаппарат и разглядывает меня — с головы до ног.

— Господи! — восклицает он. — Хэлли Лоуренс! Это ты!

Полсекунды уходит у него на то, чтобы закрыть объектив дорогого аппарата, и он несется ко мне, стискивает в объятиях, срывает со стула и начинает кружить. Я пытаюсь вырваться, дрыгаю ногами и случайно бью его по колену.

Он ставит меня на землю, ухмыляется и потирает ушибленную ногу.

— Это и в самом деле Хэлли… — Он трясет перед моим носом большим пальцем правой руки. — Годы физиотерапии! Но сейчас уже почти все в норме.

— А я столько лет сама не своя от тревоги! — Я смеюсь и качаю головой. — Кевин, поверить не могу! Какое совпадение.

— Да-да, из всех случайностей, которые происходят в этом мире… — Он улыбается, а я краснею, вспомнив тот вечер, когда мы отправились смотреть «Касабланку» в кинотеатр на открытом воздухе. Фильм по большей части прошел мимо нас, но мы всегда говорили, что это наша любимая картина. Он нежно проводит пальцем по моей щеке. — Мама сказала, ты звонила; я ждал, что ты меня разыщешь.

— Я здесь в отпуске, — запинаясь, произношу я.

Кевин кивает.

— Прекрасно выглядишь. Мама сказала, ты развелась. Жаль. То есть — не очень. Как насчет того, чтобы поужинать сегодня со мной? Я знаю одно потрясающее романтическое местечко.

Я судорожно сглатываю. Ну и темп! Может быть, сначала стоит поговорить о старых добрых временах за чашкой кофе, а уж потом выпустить на сцену романтику? С другой стороны, Кевин никогда не скрывал своих мыслей. Я тут ненадолго и строить из себя недотрогу просто некогда.

На всякий случай я уклоняюсь от прямого ответа.

— Да. Я развелась. А как у тебя дела?

— Разве мама тебе не рассказала? Я все еще не остепенился, как она это называет.

— Подружки?

— Десятки! Но в данный момент — ни одной. По крайней мере с кем было бы что-то серьезное.

Я не спрашиваю, на каких условиях может возникнуть что-то серьезное. Все, о чем идет речь, — ужин.

— Я была бы рада встретиться с тобой вечером, — отвечаю я и раздумываю, не значит ли это, что мне придется вытащить из чемодана розовые туфли.

— И не надейся, что ты рано вернешься, — с улыбкой заявляет он. И в подтверждение своих слов неожиданно сгребает меня в охапку и крепко прижимает к себе — ничего похожего на эти объятия я не помню. Его крепкие руки и когда-то грубые мальчишеские поцелуи теперь приправлены мужественной нежностью. Наверное, мне следовало бы уклониться от поцелуев, но почему-то я этого не делаю.

Кевин отступает первым.

— Не возражаешь, если мы встретимся прямо в ресторане? Сегодня вечером у меня съемка. — Он смотрит на часы — они или в самом деле водонепроницаемые, или просто хорошая подделка. — Точнее, мне нужно идти прямо сейчас. Но в девять я закончу. Садись в такси возле отеля и прикажи шоферу ехать прямо на вершину холма. Все здесь знают, где это.

Он снова обвивает рукой мою талию. Сердце у меня трепещет точь-в-точь как в школе, когда мы говорили друг другу: «Встретимся позже». Я возвращаюсь к себе в домик покачиваясь, и это вовсе не из-за двойного коктейля с ромом. Двадцать раз я повторяю про себя название ресторана, где мы с Кевином увидимся. Кажется, платью от Марка Джекобса в конце концов суждено увидеть свет. По крайней мере лунный. Я представляю, как мы сидим за столиком на двоих, над нами мерцают звезды, легкий ветерок играет у меня в волосах. Мы говорим друг другу всякие слова. Я иду на свидание — почему бы нет? Кевин чертовски здорово меня целовал.

Я поднимаюсь по ступенькам в свой домик. Меня переполняет предвкушение. Я выхожу на залитый солнцем балкон и присаживаюсь на краешек шезлонга, но я слишком взволнованна, чтобы сидеть. Я встаю и начинаю кружиться — совсем как актриса в мюзикле.

Сегодня будет не просто ночь.

Слава Богу, балкон надежно скрыт листвой — никто не будет наблюдать за этим представлением. У одиночества есть свои огромные преимущества. Я могу сходить с ума, как мне вздумается.

Сегодня я встречусь со своим любимым.

Впрочем, это преувеличение. Он ведь не мой любимый. Хотя как знать?

Я продолжаю в том же духе еще с час: кружусь, размахиваю руками… Неудивительно, что в старшей школе меня не приняли в музыкальную студию. Но сегодня у меня появился шанс снова почувствовать себя школьницей.

— Ах, как мне это нравится! — громко (и фальшиво) пою я, спугнув с куста двух птиц.

Я такая красивая, такая яркая.

Я пою так громко, что птицы, должно быть, решили отправиться прямиком на север, пусть даже там им и грозит смерть от холода.

— Ты и в самом деле красивая, — звонко хохочет кто-то снаружи.

— И достаточно яркая, — отзывается второй голос, мужской.

— Адам?

— Сюрприз! — орут мои дети, врываясь ко мне на балкон. Я смотрю на них в недоумении. Из всех островов на свете как они оказались именно на этом?

— Что вы здесь делаете? — В моем тоне больше упрека, чем радушия. Поверить не могу, что они застукали меня на месте преступления! Своим вокалом я посягнула на «Вест-сайдскую историю».

— Мы хотели тебя удивить, — объявляет Эмили, обнимая меня.

— Мы просто не вынесли мысли о том, что ты будешь совсем одна в День благодарения, — вторит Адам. — Папа сказал, что он все понимает, и купил нам билеты на самолет.

— Какой заботливый у вас отец! — Я все еще никак не оправлюсь от прибытия столь неожиданных гостей.

— Пожалуй, — ворчит Эмили. — Они с Эшли отвезли нас в аэропорт, а сами полетели в Колорадо.

— А вы, ребята…

— Мы к тебе на все выходные! — ликует дочь.

— Да, хотим скрасить тебе одиночество. — Адам кладет руку мне на плечо. — Мы не оставим тебя ни на минуту!

Да, какая мать не захотела бы в эту минуту оказаться на моем месте? Двое любящих, заботливых, чудесных детей, которые так переживают за свою маму. Я получила то, о чем так мечтала пару часов назад, — Адам и Эмили здесь. Они будут царить в моем сердце — и в моем доме.

И, судя по всему, за ужином.

— Какие у тебя планы? — деловито осведомляется Адам. — Погулять по пляжу? Поплавать? Отправиться за ракушками?

Все, что мне сейчас хочется, — это сделать педикюр, привести себя в порядок и надеть красивое платье. Но «У мамы свидание» — это не та тема, которую бы мне хотелось обсуждать с детьми. Они приехали, чтобы побыть со мной, и поэтому я не собираюсь проводить время с кем-то другим. Хватит с них и того, что Билл выставляет напоказ свою личную жизнь. По крайней мере мать в глазах детей должна оставаться безгрешной (то есть фактически бесполой). Если я с ужасом представляю себе Эмили в обществе парня, то, наверное, ей еще страшнее представить меня в аналогичной ситуации.

— Пошли на пляж, — говорю я. — Мне только нужно кое-что быстренько сделать. Я вас догоню.

Я слышу, как их сандалии стучат по деревянным ступенькам, потом слышу, как они орут от восторга, наперегонки несясь к воде, — совсем как в детстве.

Я быстро открываю верхний ящик стола и достаю телефонную книгу. Так… вот он… Телефон Кевина. Но мне отвечает голос, записанный на пленке: «Кевина сейчас нет. Оставляйте только хорошие новости». Гудок. Поскольку моя новость не подходит под категорию хороших, я вешаю трубку. Затем перезваниваю, но, видимо, упускаю свой шанс, ибо на этот раз слышу: «Почтовый ящик переполнен». И как он узнал, что я собираюсь сказать? Кевин явно всерьез отсеивает то, чего не желает слышать.

29
{"b":"228872","o":1}