ЛитМир - Электронная Библиотека

Вариантов много, но решать буду я, а не Артур. Я сажусь. Если я брошу работу, чтобы уехать на Виргин-Горда, то я брошу работу. И будь я проклята, если позволю себя уволить!

Следующие несколько дней я работаю без устали; все, о чем я могу говорить, когда звонят Адам и Эмили, — это дело Тайлера. Беллини думает, что мне нужно куда-нибудь сходить вечером, и предлагает присоединиться к ней. Она собирается в театр.

— Возможно. Я сто лет не была на Бродвее, — отвечаю я, пытаясь не думать о том, что мистер Тайлер в тупике и мне срочно нужна свежая идея.

— Это не то чтобы Бродвей, — уточняет Беллини. — Скорее, это не Бродвей. Совсем не Бродвей. Даже не Манхэттен, если быть точной.

— Это далеко?

— В Бруклине. Поедем на метро.

В семь часов мы втискиваемся в переполненный вагон подземки; я уже давным-давно этого не проделывала. Впрочем, публика куда приятнее, чем раньше, — стало меньше попрошаек и больше прилизанных коммивояжеров. Вечером и те и другие обычно пытаются выудить у вас деньги, но по крайней мере попрошайки делают это талантливо: они играют на губной гармошке.

В тесноте я даже не могу дотянуться до поручня и в итоге чуть не падаю, когда поезд трогается. Молодой человек с дрэдами и в мешковатом спортивном свитере встает и локтем толкает своего соседа, понуждая его сделать то же самое.

— Садитесь, мэм, — деликатно говорит он.

Я удивленно смотрю на него. Почему ньюйоркцы внезапно сделались такими вежливыми? А что еще хуже — неужели я стала вдруг такой старой, что мне уступают место и говорят «мэм»?

— Все в порядке, — отзываюсь я и думаю, что скорее предпочту растянуться на затоптанном полу, чем признать себя старухой.

— Ничего, — отвечает он. — Ужасно, когда молодые люди не уступают места тем, кто старше.

Я обращаюсь к стоящей рядом женщине в длинной юбке и куртке с капюшоном.

— Садитесь. Вы старше, чем я.

— Ничего подобного, — отзывается та, крепко упираясь в пол обутыми в кроссовки ногами.

— А вы? — спрашиваю я, указывая на седовласую даму. Кожа у нее красновато-лилового цвета, который намекает на то, что она по меньшей мере восемьдесят лет не пользовалась солнцезащитным кремом.

— Все в порядке, не стоит, — отвечает она, постукивая палкой.

Впрочем, не всем здесь приходится доказывать свою молодость. Некоторые и в самом деле молоды. Пока мы препираемся, кто из нас должен сесть, на пустые сиденья плюхаются две юные девицы в мини-юбках. Парни улыбаются, а те бодро кладут сумочки себе на колени и чувствуют себя превосходно.

Через сорок пять минут, когда мы добираемся до нужной остановки, моя гордость остается неприкосновенной — в отличие от позвоночника. Мы пробираемся по узкой бруклинской улице, и я тешу себя мыслью о мягком театральном кресле. Впрочем, Беллини забыла упомянуть, что мы идем в авангардный театр. Сцена в нем представляет собой пустую черную коробку, а публика ютится на жестких скамьях без спинок.

— Я и не знала, что мы идем на молитвенное собрание, — говорю я, пытаясь поудобнее устроиться на деревянном сиденье. — Как тебя угораздило выбрать именно это место?

— Бесплатные билеты. Мне дал их мой парень, который работает в «Старбаксе».

— Ты встречаешься с тем барменом? — спрашиваю я, вспомнив молодого человека, с которым она флиртовала за ленчем.

— На самом деле он актер. И потом, он не бармен, а помощник менеджера.

— Ах, прости. Это и в самом деле огромная разница.

— Возможно, разница составляет два доллара в час, — соглашается Беллини. — Но он такой милый. Я прихожу в «Старбакс» на ленч, и он меня угощает. Бесплатно.

— В таком случае обедать отправляйся в «Косто». Они бесплатно дают попробовать сырные палочки. И симпатичные девушки в кружевных наколках всегда разрешают взять вторую порцию.

— Мой парень не носит наколку. Не думаю, что в этой пьесе он вообще что-нибудь носит. Он сказал, что здесь есть сцена, где все актеры абсолютно голые.

— Очень удобно! Ты можешь как следует его разглядеть, а потом решить, стоит ли завязывать серьезные отношения.

— Не говори пошлостей, — хихикает Беллини. — Полагаю, ты порядком огрубела за то время, что провела со своим ныряльщиком.

— Этот ныряльщик оказался…

— Мне все равно, — прерывает она меня.

— Я не собираюсь рассказывать тебе о том, каков он в голом виде, — возмущенно говорю я. Если честно, Беллини уже до чертиков наслушалась моих восторгов о том, как хорошо мне было с Кевином и какой он замечательный в постели.

— Все в порядке, — говорит Беллини. — Я не против поговорить о Кевине. Надеюсь, что у вас все сложится, пусть даже это и неудобно.

— В каком смысле?

— В географическом! Однажды я познакомилась с мужчиной, который сказал мне, что мы не сможем встречаться, потому что он живет в пригороде, а я на Аппер-Вест. Слишком долго добираться на метро. А тебе с Кевином еще сложнее. Вам, ребята, придется ломать стереотипы.

— Значит, мы добавим новые пункты в список «Как далеко может зайти женщина», — отвечаю я, подбирая ноги, чтобы пропустить двух одетых в черное театралов.

— Если уж речь зашла о мужчинах, взгляни на Билла, — говорит Беллини.

— Черт, — отзываюсь я: один из новоприбывших наступил мне на ногу.

— Билл. Черт. Естественная реакция, — отвечает та. — Теперь, когда у него разлад с Эшли, он хочет вернуться к тебе. Бывшая жена — это все равно что разношенная обувь. Но, дорогая, старую обувь, поносив, снова засовывают в шкаф. А ты заслужила иную участь. Как новые туфли.

— Спасибо, — говорю я. Беллини, очевидно, думает, что сделала мне сногсшибательный комплимент. Но я вовсе не хочу походить на атрибут чьего-либо гардероба.

— Не сдавайся, — предупреждает она.

— Беллини, я не собираюсь впускать Билла в свою жизнь. Что сделано, то сделано. Давай просто посмотрим спектакль. Занавес вот-вот поднимут.

— Здесь нет занавеса, — говорит Беллини, и я понимаю, что она права. Никаких излишеств — ни занавеса, ни кресел, ни одежды.

Слава Богу, наш разговор обрывается, потому что свет гаснет. Когда зажигаются огни рампы, мы видим его — бармена из «Старбакса», абсолютно голого (если не считать световых пятен). А я думала, это произойдет в финале. Ведь самое лучшее всегда приберегают напоследок.

— Он великолепен, — шепчу я подруге. Наши глаза явно прикованы к одной точке.

— Я бы сказала — супер, — отзывается та.

— А тебя не смущает, что человек, с которым ты встречаешься, стоит здесь голый?

— Мне нравится, когда человек, с которым я встречаюсь, стоит голый.

— При всех?

— Если тебе есть что показать, так почему бы нет? — говорит наша одетая в черное соседка, которая, судя по всему, слышала весь разговор.

— Вы были бы не прочь с ним встретиться, а? — спрашивает Беллини, перегибаясь через меня.

— Я бы предпочла сначала увидеть его в одной из пьес Пинтера, а потом уже решать, — отзывается дама. — А что, в постели у него бывают осечки?

— Никогда, — отвечает Беллини. И садится поудобнее, чтобы насладиться зрелищем.

Хоть я и возвращаюсь домой за полночь, все равно звоню Кевину, чтобы пожелать спокойной ночи. Мне хочется услышать его голос. Но не важно, насколько хороша связь, — телефон не может заменить нам объятий. То и дело повисают неловкие паузы, которые мы не можем ничем заполнить.

— Моя постель чертовски пуста без тебя, — говорит Кевин.

— Слава Богу, — шутливо отзываюсь я и тут же добавляю: — Я все время о тебе думаю.

— Когда ты вернешься?

— Может быть, чуть позже, чем планировала, — нерешительно отвечаю я. — Мне нужно закончить дело Тайлера.

— С каких это пор Тайлер стал для тебя важнее, чем я? Я ведь видел этого парня. В гидрокостюме я смотрюсь сексуальней.

— И намного, — говорю я. Понятно, что Кевин шутит, но не стоит уязвлять мужское самолюбие. Я решаю умолчать о том, что провела весь вечер в созерцании голого мужчины.

— Твоя работа настолько для тебя важна, что ты не сможешь провести со мной Рождество, — с легким сарказмом говорит Кевин. — Это ужасно.

44
{"b":"228872","o":1}