ЛитМир - Электронная Библиотека

— Прямо мои мысли! — Кевин обвивает рукой мою талию и покусывает меня за ухо. — Было бы замечательно использовать твою гендерную принадлежность по назначению. Именно этого я и хочу.

Я хихикаю.

— Только не говори, что тебе уже надоело гималайское искусство.

— Мне надоело все, кроме тебя.

Кевин запихивает меня в темную нишу, где нет никого, кроме изображения каких-то обнаженных богов, и запускает мне руку в вырез платья.

— Ты когда-нибудь занималась сексом в музее гималайского искусства? — спрашивает он.

— Пару раз, — лукаво отвечаю я.

— Давай еще разок. — Он начинает расстегивать молнию на спине, но я уворачиваюсь.

— Не здесь.

— Почему? — Кевин целует меня в шею. — Эти боги дадут нам свое благословение.

— В отличие от посетителей. — Я отодвигаюсь и оправляю платье. — Идем, милый. Нельзя заниматься этим на публике.

— На пляже Виргин-Горда мы об этом не задумывались, — замечает он.

— На Манхэттене все иначе.

Мы спускаемся по широкой дугообразной лестнице и выходим из музея. Берем такси до Гранд-Сентрал. Ожидая поезда в Чеддек, я указываю на сияющие созвездия, которыми расписан высокий вокзальный свод. Это, конечно, не то, что небо над Карибскими островами, но по крайней мере его нью-йоркская версия.

— Забавно, но город потратил уйму денег на то, чтобы подновить этот потолок, а тот, кто его расписывал, нарисовал все созвездия задом наперед. Это все равно что смотреть на небо вниз, а не вверх.

— Да, смешно, — говорит Кевин, которого, кажется, это ничуть не развлекло. Похоже, ему вообще тут не нравится. Веки опущены, плечи согнуты, руки скрещены на груди.

Я касаюсь его локтя.

— Ты злишься на меня, потому что я не захотела заниматься с тобой любовью перед статуей Будды?

— Нет, я просто… — Он вдруг хватается за живот и неуверенной походкой направляется вниз по лестнице — туда, где виднеется надпись «Туалет».

Я протискиваюсь следом и жду снаружи — как мне кажется, очень долго. Смотрю на часы. Мы вот-вот опоздаем на поезд и я ощущаю себя такой же беспомощной, как и в тот день, когда Адам пошел в начальную школу и мне пришлось отпустить его в мужской туалет одного.

Как и тогда, я просто встаю на пороге и громко зову:

— Кевин! Кевин! С тобой все в порядке? Я здесь, я тебя жду!

Мой голос эхом отскакивает от стен, но никто не отвечает.

— Кевин! Кевин, тебе нужна помощь?

Мужчина в синем костюме, с портфелем в руке, выходит из кабинки и улыбается.

— Там ваш малыш? — спрашивает он. — Я знаю, каково это. Моя жена всегда нервничает, когда наш сын пользуется общественной уборной. Хотите, чтобы я за ним приглядел?

— Очень мило с вашей стороны, — отвечаю я.

Будет нелегко объяснить ему, что мой малыш под два метра ростом.

Тут Кевин выбирается из кабинки и, пошатываясь, идет к нам. Он бледен, глаза опухли, рот полуоткрыт, подбородок залит слюной. Мужчина в синем костюме неодобрительно смотрит на моего, как ему кажется, пьяного спутника и торопливо выходит.

— Господи, тебе плохо, — говорю я, беря Кевина под локоть и пытаясь его поддержать. — Что случилось? Ты ведь пил только минералку.

— И ел крабовое мясо, — стонет он. — Я отравился.

— Пищевое отравление, — констатирую я и пытаюсь его утешить: — Это ужасно, но все пройдет. Поехали домой.

Мы поднимаемся на платформу, Кевин тяжело повисает на мне. Я изо всех сил поддерживаю его под руку и чувствую, что он вот-вот упадет.

— Мы уже почти на месте, — ободряюще шепчу я.

Бум.

Кевин валится на пол, устремив безумный взгляд на расписанный созвездиями потолок Гранд-Сентрал. Так или иначе, но сейчас он явно видит все звезды.

Я наклоняюсь над ним и глупо спрашиваю:

— Ты в порядке? — Хотя ясно, что нет. Он тяжело дышит и дрожит.

К нам бегут два полисмена, на поясах у них болтаются дубинки, а из кобуры торчат пистолеты. У каждого на поводке — собака, натасканная на взрывчатку.

— У нас нет бомбы, это всего лишь пищевое отравление, — объясняю я.

Полисмены, видимо, поверили, что мы не международные террористы, зато собаки явно не удовлетворены. Одна из них нюхает Кевина, и я уже готова сказать, что обычно он пахнет куда приятнее, чем сейчас. Но наверное, у собаки на этот счет свое мнение, потому что она легонько лижет Кевину шею.

— Как мило, — говорит он, начиная приходить в себя, потом понимает, что лежит на полу рядом с собакой, и тут же садится.

Над ним наклоняется полисмен:

— Хотите, чтобы мы вызвали «скорую», сэр? Хотите, чтобы вас осмотрел врач?

— Да, — тревожно говорю я.

— Нет, — отвечает Кевин.

— Перестань. Может быть, врач что-нибудь тебе даст.

Он качает головой:

— Все нормально. Проблююсь — и порядок.

Если бы! Насчет «проблеваться» Кевин прав, но вместо пары часов это продолжается уже третий день. Вчера я изображала сестру милосердия: приносила ему лед и минералку, а на обед подала прозрачный куриный бульон. Кевин был страшно зол, но до Артура ему было далеко: тот чуть не убил меня, когда я позвонила и сказала, что вынуждена остаться дома с больным.

Больше я не могу прогуливать работу и начинаю одеваться. Кевин просыпается. Ему явно полегчало.

— Ты уходишь? — Он недоверчиво смотрит на меня.

— Ненадолго, — отвечаю я. — Обойдешься без няньки. Я думаю, все будет в порядке.

— А можно, мы сначала позанимаемся любовью? — интересуется он. — Я здесь уже три дня, а мы ни разу…

Да, на закуску.

— Всего лишь потому, что тебя так выворачивало, — говорю я и целую его. — Оставайся в постели. Я приду, как только освобожусь.

— Все равно это очень долго. — Он гладит мою щеку и садится. — Послушай, я проголодался. Можешь приготовить мне что-нибудь?

— Конечно. Что ты хочешь? — Я тревожно смотрю на часы и надеюсь, что Кевин попросит мюсли, а не блинов.

— Не знаю… А ты как думаешь? Пару яиц вкрутую или омлет.

— Что угодно! — Я пытаюсь казаться любезной.

— Хм. Или овсянку. Или французский тост с кленовым сиропом. Или булочку с сыром. — Он задумчиво перебирает все, что может вспомнить. — А еще я обожаю бельгийские вафли. У тебя есть вафельница?

— Разумеется, — отзываюсь я с легким раздражением и наконец теряю терпение: — А в шкафу у меня прячется кухарка, которая специализируется на приготовлении вафель! Господи, это всего лишь завтрак. Просто скажи, что тебе приготовить.

Кевин оскорблен.

— Я не хочу быть тебе обузой, — ворчит он. — Но я перевернул все свое рабочее расписание, чтобы приехать и повидать тебя. А ты не можешь пожертвовать хотя бы одним днем, чтобы побыть со мной.

— Мне уже и так пришлось пожертвовать больше, чем днем, чтобы побыть с тобой, — говорю я.

— И что ты хочешь этим сказать?

— Если мы собираемся жить вместе, мне придется менять всю свою жизнь. Бросить все и переехать на Виргин-Горда.

— Подумаешь! Нью-Йорк, ах, какое замечательное место! Неблагодарная работа. Кучка самовлюбленных идиотов. Слюни над дурацкими картинками, которые может нарисовать и трехлетний ребенок! Отвратная еда. Действительно, тебе есть чем дорожить!

— Ты забыл еще кое-что. — Голос у меня дрожит. — Мои дети. И друзья. Мне показалось, что эта выставка была интересной. По крайней мере необычной. И я, представь себе, люблю свою работу и хочу сохранить ее!

— Тогда все ясно, — сердито говорит Кевин и встает. — Я не хочу тебе мешать. Я просто уеду.

Мы стоим друг против друга, и ни один из нас не собираемся уступать. Кевин ничуть не изменился. Если его обидеть, он уходит. Но на этот раз я не позволю ему так просто отделаться.

Я подхожу к нему и обнимаю его.

— Не уходи, Я люблю тебя, Кевин. И если ты меня любишь, пожалуйста, будь дома, когда я вернусь.

Он гладит меня по голове, но не отвечает. Я слышу, как бьется мое сердце. Если я вернусь и обнаружу, что Кевина нет, то не переживу.

— И потом, ты не можешь уехать прямо сейчас. У тебя билет только на завтра. Если ты проведешь эту ночь со мной, тебе не придется платить неустойку — по-моему, оно того стоит. — Я пытаюсь шутить.

49
{"b":"228872","o":1}