ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Шон, Джози, Пегги, марш домой пить чай, а ну скорей - у нас свежий хлеб с маслом и вкуснейшее утиное яйцо - такого нет ни у кого во всем переулке.

Брендан, Энни, Пэтси, идите есть - у нас черный пудинг, шкворчащие сосисочки и бисквитный тортик, пропитанный наилучшим испанским шерри.

Мама в это время велит нам сидеть дома. У нас только хлеб и чай, и ей не хочется, чтобы соседи-мучители видели, как мы сидим, высунув языки, и нюхаем ароматные запахи, которые доносятся с улицы. Сразу видно, говорит она, что к достатку люди не привыкли – потому и хвастаются. Только беднякам придет в голову вещать с порога на весь белый свет, что у них на обед или на ужин. Они, говорит мама, просто хотят доказать, что выше нас, потому что наш папа чужак из Северной Ирландии и не желает иметь с ними ничего общего. Папа говорит, что вся эта еда покупается на английские деньги, а тем, кто их получает, не будет удачи; впрочем, чего еще ждать от Лимерика, где все наживаются на войне, развязанной Гитлером, работают на англичан и сражаются на их стороне. Он говорит, что сам в Англию никогда не поедет и не станет своим трудом приближать их победу. Да уж, говорит мама, ты останешься здесь, где ни работы нет, ни уголька, чтобы чай заварить. Да уж, останешься, и будешь пропивать пособие, когда на тебя найдет такой стих. И будешь смотреть, как дети твои ходят в разбитых ботинках и в штанах с обвислыми задницами. У нас в переулке в каждом доме есть электричество, а нам еще повезет, если найдется хоть свечка. Боже Всевышний, будь у меня деньги хотя бы туда добраться, я и сама бы в Англию уехала – наверняка и женщины где-нибудь на заводах нужны.

На заводах женщинам делать нечего, говорит папа.

А мужчинам, говорит мама, нечего зад у огня просиживать.

Пап, говорю я, может, все-таки поедешь в Англию? Тогда у нас будет электричество и радио, а мама сможет стоять у дверей и всем на свете сообщать, что у нас на обед.

Разве тебе не хочется, чтобы твой отец остался дома с тобой?

Хочется, но ты ведь вернешься, когда война кончится - а мы бы все потом в Америку уехали.

Он вздыхает: och, aye, och, aye. Ладно, после Рождества поеду в Англию, потому что даже Америка вступила в войну - а если так, то, должно быть, дело правое. Иначе бы он ни за что не поехал. Он говорит, что я остаюсь дома за главного мужчину, находит агента и нанимается на фабрику в английском городе Ковентри – который, как всем известно, бомбят чаще всего. Работы, говорит агент, для желающих предостаточно. Трудись хоть сверхурочно, пока с ног не повалишься, а если подкопишь, приятель, то в конце войны Рокфеллером станешь.

Утром мы поднимаемся рано, чтобы проводить папу на вокзал. Хозяйка магазина Кэтлин О’Коннел знает, что папа едет в Англию, и деньги вскоре потекут к нам рекой, поэтому она с радостью выдает маме в кредит немного чая, молока, сахара, хлеба, масла и яйцо.

Одно яйцо.

Яйцо, говорит мама, - вашему отцу. Ему нужны силы, у него долгий путь впереди.

Яйцо сварено вкрутую. Папа счищает скорлупу, разрезает яйцо на пять долек и раздает нам, чтобы мы съели с хлебом. Не дури, говорит мама. Куда мне одному целое яйцо? - отвечает папа. У мамы на ресницах слезы. Она придвигает стул к очагу. Мы едим хлеб с яйцом, мама плачет, мы глядим на нее, а она говорит: чего пялитесь? И отворачивается, уставившись в пепел. Ее ломтик хлеба с яйцом по-прежнему лежит на столе, и мне интересно, собирается ли она кушать - бутерброд на вид аппетитный, а я не наелся. Но папа встает и подносит к маме ее порцию с чашкой чая. Она мотает головой, но он опять придвигает, и мама ест, пьет, всхлипывает и плачет. Папа сидит напротив нее и молчит, но тут она поднимает голову, смотрит на часы и говорит: нам пора. Папа надевает кепку и берет сумку. Мама кутает Альфи в старое одеяло, и мы выходим на улицу.

В сторону вокзала со всего Лимерика идут и другие семейства. Впереди шествуют отцы, за ними бредут женщины с малышами на руках или в колясках. Боже Всевышний, говорит одна другой, вы, миссис, должно быть, замучились ребеночка нести. Усадите его к нам в коляску, пусть руки у вас отдохнут.

В колясках малышей набивается по четверо или пятеро, и все ревут - коляски старые, колеса кривые, малышей укачивает и они отрыгивают кашку, которой их кормили.

Мужчины окликают друг друга: эй, Мик, славный сегодня денек. Точно, Джон, для дороги в самый раз. И то верно, Мик. Arrah, Джо, давай перед отъездом тяпнем по кружечке. А давай, Мик, тяпнем. Эх, Джо, почему бы и нет, хоть напьемся напоследок.

Они смеются, а у женщин, бредущих за ними, глаза на мокром месте и носы красные.

В привокзальных пабах яблоку негде упасть – мужчины пропивают деньги, выданные агентами на питание в дороге. Это последняя пинта, последняя капля виски на ирландской земле – только Богу ведомо, может, эта капля последняя, Мик, - и все, больше пить не придется, ведь фрицы Англию бомбят вдоль и поперек, даром времени не тратя, - и какой, однако, переплет: они же враги наши испокон веков, угнетали нас восемь столетий, а мы теперь сами к ним едем - их задницы спасать.

Женщины стоят на улице и беседуют. Мама говорит миссис Михан: как только получу первый денежный перевод, пойду в магазин, накуплю еды и устрою в воскресенье праздничный завтрак - всем сварю по яйцу.

Я смотрю на брата Мэлаки. Слыхал? В воскресенье на завтрак у каждого будет яйцо. О Боже, я даже знаю, как поступлю со своим. Постучу по верхушке, осторожно разобью скорлупу, верхушечку захвачу ложечкой, в желток добавлю капельку масла, посолю, не спеша, опущу ложечку, еще соли, еще масла, и в рот, о Боже Всевышний, если есть райский вкус - должно быть, это яйцо с маслом и солью, а потом – что может быть чудесней, чем свежий, теплый хлеб и чашка сладкого золотистого чая?

Некоторые мужчины так напились, что идти не могут, и английские агенты платят тем, кто потрезвее, чтобы они вытащили пьяных из пабов и побросали на огромную телегу, на которой их довезут до вокзала, а потом затолкают в поезд. Агентам не терпится выкурить всех из пабов. Давайте, ребята. Поезд уйдет, и прощай хорошая работа. Давайте, ребята - в Англии есть и «Гиннес», и «Джеймсон». Ну же, ребята, подъем. Вы деньги на еду пропиваете, а больше никто не даст.

Идите вы в задницу, отвечают мужчины агентам, и скажите спасибо, что вы еще живы и не болтаетесь на ближайшем фонарном столбе, после того как вы угнетали Ирландию. И поют:

On Mountjoy one Monday morning

High upon the gallows tree

Kevin Barry gave his young life

For the cause of liberty

Поезд на станции дает гудок, и агенты умоляют женщин вытащить своих мужей из пабов, и мужчины вываливаются на улицы - они поют и плачут, обнимают жен и детей, обещают прислать им столько денег, что Лимерик превратится в новый Нью-Йорк. Мужчины поднимаются по вокзальным ступенькам, а женщины и дети кричат им в след:

Кевин, милый, береги себя и не надевай сырых рубашек.

Суши носки, Майкл, а то бородавки в могилу тебя сведут.

Пэдди, с выпивкой там полегче, слышишь, Пэдди?

Папа, папа, не уезжай, папа.

Томми, денег присылать не забывай. Твои дети – кожа да кости.

Питер, не забывай пить лекарство, у тебя легкие слабые, Боже спаси нас.

Ларри, под эти чертовы бомбы не лезь.

Кристи, ты с англичанками там не болтай, они заразные.

Джеки, вернись. Послушай, мы как-нибудь справимся. Не уезжай, Джеки-и-и, Джеки-и-и, о Господи, не уезжай.

Папа гладит нас по головам. Он велит нам прилежно молиться, и главное, слушаться маму. Папа подходит к маме. У нее на руках малыш Альфи. Береги себя, говорит она. Он роняет сумку и обнимает ее. Мгновение они так стоят, но тут раздается писк - между ними зажат малыш. Папа кивает, подбирает сумку, поднимается по вокзальным ступенькам, оборачивается, машет рукой - и вот, его уже нет.

Когда мы возвращаемся домой, мама говорит: ладно, пусть это расточительство, но я разведу огонь и заварю еще чаю - все-таки, не каждый день ваш отец уезжает в Англию.

54
{"b":"228873","o":1}