ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Мелусина тоже проснулась и продолжала сидеть на диване под зеркалом. Тетка Клаудина поила ее медовой водой из кружки и одергивала подол небесно-голубого платья, который во время встречи с единорогом задрался слишком высоко, и видны были ноги, пожалуй, коротковатые, но точеные, в белых чулках с красными подвязками, расшитыми желтыми цветочками. В эту минуту в гостиную ворвался запыхавшийся и мокрый от пота Паулос с оленьей головой, которую он нес, держа за рог.

— Так вы его убили, господин? Ну, слава богу, теперь моя девочка может не беспокоиться! Поглядите, что он опять наделал!

И Клаудина указала на пятно, в точности такое же пятно на подоле платья, как от слюны настоящего единорога, — три мазка, вытянутые, как языки. Мелусина заплакала, увидев, что и новое небесно-голубое платье испорчено.

— Больше этого не случится! — сказал Паулос, успокаивая сам себя, Мелусину и ключницу, — Ты получишь еще одно небесно-голубое платье, и оно будет самым лучшим в городе! Тебе сошьет его по мерке Эфихения! А это, с пятном, ты сними и принеси мне, я должен самым тщательным образом исследовать пятно.

Паулос — единорог! Пятно подтверждало приход единорога в его дом. Это свидетельствовало прежде всего о том, что Паулос твердо верил в существование этого животного. Он и сам об этом не подозревал. Когда Паулос нацепил на себя голову единорога, он продолжал видеть. Видел гостиную, Мелусину, девичьи колени, свою оленью голову в зеркале. Но логически это было невозможно: ведь в оленьей голове не было прорезей для глаз, а стеклянные глаза чучела были непрозрачны. И наконец — слюна! Вот пятно от нее. Слюна уже подсохла, Паулос поскреб ножичком и сумел отделить несколько золотых чешуек. От пятна чуть-чуть пахло кислым молоком, как от детского нагрудника, и от этого запаха клонило в сон. Паулос отошел от стола и сел у открытой балконной двери, глубоко вдыхая чистый и свежий утренний воздух. Он помнил все: нагую Мелусину, плывущих по воздуху рыб, красные губы роз, говорившие: «Прощай, Амадис!»

Помнил и внезапное желание овладеть Мелусиной, когда она стояла нагая под яблоней и протягивала ему яблоко — прекрасный эстамп итальянского мастера XVI века. У Мелусины было как будто два тела: одно — манящее яблоком, другое — поверженное к его четырем ногам… Четырем! Да, четырем ногам единорога, каковым Паулос был несколько мгновений. В картине много света — птицы, рыбы, дети, снег, костры, а на траве зверь насыщается упругой и горячей плотью безупречно сложенного тела. Паулос уже готов был уступить непреодолимому желанию, когда прозвучал строгий запрет, он и сейчас звучит в его ушах.

Перед ним стояла тетушка Клаудина, спрятав руки под передник, и мялась, не зная, как начать.

— Вы уж простите, хозяин, но теперь, когда весь город знает о непорочности девочки… Вам известно, что уже трое сватались к ней, один даже прислал в подарок подвязки, и раз уж идет молва об ее безгрешности, была бы большая беда, если б она себя не соблюла…

— Не беспокойтесь, тетушка Клаудина, что касается меня и нового прихода единорога, девочка осталась невинной. А что она сама говорит?

— Бедняжка, она же в таких вещах ничего не понимает, откуда ей знать? Только напугалась она.

— Ну, это пройдет. И завтра же идите с ней в город, пусть выберет себе новое платье.

— И тот, кто на ней женится, получит нераспустившийся бутон?

— Без всякого сомненья!

— А то я как-то на рынке поговорила с одной старухой, не раз видела, как она покупает баклажаны, так вот она умеет делать так, что всякий новобрачный находит бутон нераспустившимся, она уже не одного чужеземца провела. Берет двенадцать песо. Это дорого?

— Нет, не дорого. Я тебе их дам, только чтобы тебя успокоить.

— И не будете пользоваться девочкой?

— Нет, конечно. Вы же у меня в доме!

— Да, хозяин. Девочка напугана, боится даже выходить из своей комнаты, чтобы подать вам суп. Я ее выкупаю в камфорной воде, это как раз то, что ей нужно!

Паулос еще и еще раз перебирал в памяти все, что с ним случилось, обсуждал сам с собой темные места. И всякий раз задавал себе вопрос: а какое отношение имеет приход единорога, даже если причина его — влияние кометы, на судьбу города в ближайшем будущем? Какие факты важны и какие выводы можно сделать? Паулоса захватила правдоподобность происшедшего с ним, и он уже не осмеливался считать все это сном. Рассказать Марии? Он поднес правую руку ко лбу, как бы помогая мысли — не появится ли какая-нибудь идея, которая позволила бы разрешить вопрос, и вдруг остолбенел: проведя рукой по лбу слева направо и справа налево, он безотчетно поднял руку, чтобы погладить рог, который на мгновенье ощутил под рукой как что-то теплое. Бросился к зеркалу. Нет, он не единорог. Над широким лбом — лишь зачесанные назад волосы. Это было всего лишь инстинктивное движение руки, оставшееся от его мимолетного пребывания в естестве единорога!

Паулос добился у Консулата еще одной недели для изучения знака единорога. Он терпеть не мог книги, в которых можно было найти то или иное толкование, вместо этого часами лежал в постели и раздумывал, какое значение имело это событие не только для его духа и души, ибо теперь он не сомневался, что наряду с придуманным, приснившимся и сочиненным имело место и нечто реальное, хотя и непостижимое: он действительно превращался в единорога. Стало быть, Паулос должен был искать ответа в себе самом, в своих чаяниях и снах, в своей склонности к мечтаниям. Паулос, превратившийся в единорога — «в настоящего единорога», как говорил он сам себе, — пережил нечто, касавшееся только его одного, а именно: сон, в котором он видел нагую Мелусину, протягивавшую ему яблоко, он помнил свой чувственный порыв и строгий отеческий голос, сдержавший его… Да, именно отеческий. Никогда до той минуты не вспоминал он голос отца. Вообще ничего об отце не помнил, тем не менее узнал его голос.

— Мистраль!

Пойнтер прибегал и укладывался у ног хозяина, положив голову между передними лапами.

Однако что бы мог сказать тот другой, лесной единорог, примчавшийся ночью с далеких гор на тополиную аллею, чтобы склонить голову на колени Мелусины? Как его спросишь! Какой-то священник, говоря об избиении младенцев, упоминал и о смерти единорога от руки притаившегося в засаде охотника как раз в ту минуту, когда олень спал, положив голову на колени девушки. Другой священник, восхваляя святую простоту и жизнерадостную непосредственность единорога, пояснял, что даже самая добродетельная и чистая душа не должна быть излишне доверчивой и беззаботной, ибо во сне никто не хозяин своего сердца и даже святому могут привидеться непристойные картины, открытки с обнаженными красавицами, оргии, словом — целый sexs hop[67].

«Спит святой единорог на коленях девственницы, и его, сонного, поражает смертоносная стрела. Так и к человеку приходит внезапная смерть!»

Не очень ясна была мысль проповедника, ведь никто не волен запретить себе видеть сны, никто не может предпочесть одного кота в мешке другому. Тем не менее будем исходить из того, что единорог — в известном смысле образ смерти. Так что же провозвестит Паулос городу? Что-нибудь вроде египетской моровой язвы, несущей внезапную смерть первенцам? Чуму? Войну? В первом и втором случаях Паулос обязан был не только объявить о бедствии, но и указать, какими средствами надлежит с ним бороться. К тому же первенцы не начнут умирать, и чума не придет ни с того ни с сего. Оставалась война, битва в дальних краях, откуда Паулос слал бы весточки городу с почтовыми голубями. Предположим, какой-то царь сказал:

«Я возвращу копье свое в оружейную палату не раньше, чем все города мира, в которых есть мост, подчинятся моей короне».

Примерно так. В этом случае город будет заинтересован в исходе битвы, хоть и не будет в ней участвовать; о кровопролитных сражениях, грозных военачальниках, о своей свободе или грозящем порабощении городские власти будут узнавать от Паулоса Соискателя через голубя, которого он будет посылать из-за Снежных гор, из Герцинского леса, с островов Улисса, из большого дворца византийского императора, из садов первосвященника Иоанна[68]. Для борьбы с царем, который хочет подчинить себе всякий город, где есть мост, надо будет искать союзников. Одним из них наверняка будет Юлий Цезарь. У царя, решившего завоевать все города с мостами, тоже, надо полагать, будут союзники. Паулос уже видел мысленным взором поле брани и армии воюющих сторон. Равнина, пересеваемая широкой рекой. Тут и там, на излучинах, Паулос узнавал черные тополя и ивы. На западе виднелось широкое устье, до берегам — поросшие соснами холмы, а на юге, откуда Паулос наблюдал, как развертываются войска, — пшеничные поля и отроги гор, где растет дубняк. Был канун битвы, и Юлий Цезарь, как и другие властители, слез с коня у своей палатки.

вернуться

67

Магазин порнографии (англ.).

вернуться

68

Герцинский лес — совокупность гор Германии между Дунаем и Рейном; первосвященник Иоанн, или Иоанн Индийский, — по легенде, христианский царь на Востоке, то ли в Индии, то ли в Эфиопии.

27
{"b":"228889","o":1}