ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— На сцене это выглядит некрасиво!

Синьор Каламатти да Монца и юный Паулос на следующее утро отправились в Италию на почтовом дилижансе до Вентимильи[11]. Был первый день осени. Синьор Каламатти слегка похрапывал, а Паулос, сидя рядом с музыкантом, открыл для себя, что в хижине отшельника вел счастливую жизнь. Дорога шла среди виноградников. Слева виднелся большой сад, где росли апельсиновые деревья. Справа между поросшими сосняком холмами синело море. Паулос не сразу разобрал, что это море, а не небо. И с волнением подумал, что с минуты на минуту может увидеть корабли — его корабли, плывущие домой из Вест-Индии.

IV

Для хозяина таверны Маркоса годы прошли, не оставив на нем никакого следа. Тот же самый огромный живот, опоясанный широким красным поясом, та же хитринка во взгляде.

— Не было времени отвезти в Горловину врача. Меня известил о беде пастух Леонсио, который водил коз Фахильдо к козлу, когда это требовалось. Я послал туда свояченицу на муле, а сам поднялся к Горловине напрямик через лес. Застал его при последнем издыхании. Зазвонил будильник, Фахильдо попробовал сесть, но не смог. И тут же испустил дух. Как только он скончался, чиновник от епископа все опечатал, они там думали, что у Фахильдо спрятано какое-нибудь сокровище. Моя свояченица-вдова, может, ты ее помнишь, ее зовут Тана, крепкая женщина, двух мужей пережила; когда пила кофе с тобой на кухне, смеха ради хватала тебя за что не положено, вспоминаешь? Она тебе вроде нравилась! Так вот, эта самая Гана раздела и обмыла усопшего, ей помогал Леонсио, и, представь себе, у Фахильдо в ягодицах оказалось два гвоздя. Он, значит, истязал свою плоть покаяния ради. Вот оно как! Гвозди вытащили, это было нетрудно, мясо вокруг них посинело и загноилось.

И Маркос показал Паулосу два дюймовых гвоздя с заостренными шляпками.

— Ясное дело, каялся. Одели мы его во фрак, а епископский чиновник оказался человеком сообразительным, снял белый покров со Святого Дионисия и сделал из него складчатую манишку для Фахильдо. А мне так ничего и не досталось! Может, эти гвозди годятся для лечения? Ну, скажем, уколоть язву, шишку от ревматизма или там бородавку… Пригодятся?

— Я возьму их себе, Маркос.

Паулос достал из чемодана белый шелковый платок, завернул в него гвозди и убрал.

— На похороны пришло много народу. Женщины с детьми, сам понимаешь…

Паулосу хотелось бы созвать всех женщин, которым Фахильдо предсказал ребенка, сына или дочь. Чтоб они считали себя родственницами, ходили друг к другу в гости, а то и породнились бы через взрослых детей. На какое-то мгновение у него возникла мысль подняться в Горловину и заменить своего опекуна в хижине, но ему незачем было искать уединения, а кроме того — откуда ему взять безграничное сострадание и добрую надежду, звучавшие в голосе Фахильдо, когда он отвечал женщинам?

— Ко дню Святого Михаила родишь сына!

И в утробе женщины завязывался плод младенца мужского пола. Главную роль в этом играл радостный голос Фахильдо. Паулос вернулся из Италии насовсем, так как синьор Каламатти посчитал, что в коллеже ему больше делать нечего, лучше постранствовать по белу свету.

— У тебя большое состояние, Паулос, весьма, так сказать, кругленькая сумма. Растряси его немного по столицам! Если б не старость и мои недуги, я бы сам с тобой поехал!

Синьор Каламатти сидел в кресле с подголовником на галерее своего дома в Милане. Он постарел. По совету врача перестал петь — тот опасался, что ослабевшая шея не выдержит вытягивания на верхних нотах. Заскучал, перестал красить волосы. Убивал время, сидя у балконной двери и глядя на прохожих, сновавших по площади, свистом взбадривал дрозда в клетке, в сотый раз перечитывал «I promessi sposi»[12] и «Пармскую обитель», чтоб не забыть французский. Этот роман он читал вслух, диалога произносил речитативом, как в онере. Когда он читал «Пармскую обитель» перед зеркалом, Паулос знал, что прерырать его нельзя. Иной раз синьор Каламатти брал Паулоса за талию и подводил к зеркалу, касался лба юноши перстом и на память читал целые абзацы из Стендаля. В такую минуту размышлял, страдал и говорил Фабрицио: «Elle croira que je manque d’amour pour elle, tandis que c’est l’amour qui manque en moi; jamais elle ne voudra me comprendre. Souvent à la suite d’une anecdote sur la cour contee par elle avec cette grâce, cette folie qu’elle seule au monde posséde, et d’ailleurs nécessaire à mon instruction, je lui baise les mains et quelque fois la joue. Que devenir si cette main presse la mienne d’une certaine façon?»[13]

И синьор Каламатти сжимал руку Фабрицио, то есть Паулоса, дрожа от избытка чувств.

— В коллеже тебя этому не учили! Ах, любовь! Жаркое дыханье, свежие уста возле твоих уст… Умерь свой пыл, cuore mio[14]. «Oh, bacciare il disiato riso»[15]! Франческа! Что понимают в этом менторы твоего коллежа! Грубые солдафоны!

Синьор Каламатти потел, отирал лицо платком, требовал глоток лимонной воды у своего камердинера и плюхался в кресло.

— Я так и умру, не познав любви! Я знал только фальшивые страсти на подмостках оперных театров!

Паулос видел в зеркале свое вытянутое бледное лицо, мясистые губы, длинные ресницы, черные глаза, длинные волосы, оставлявшие правое ухо открытым, зато слева спускавшиеся до плеча. Громко, с неподдельным чувством повторил за Фабрицио вопрос, направленный в потаенные глубины своего существа:

— Que devenir si cette main presse la mienne d’une certaine façon?

— Как естественно! С каким неподдельным чувством! — Синьор Каламатти обнял Паулоса и расцеловал в обе щеки. — Ты это чувствуешь всей своей душой! Скажи, ты любишь замужнюю женщину и не знаешь, что тебе делать, если она нежно пожмет тебе руку при встрече или расставании? Лучше при расставании, тогда она унесет с собой весь жар твоего сердца, упрячет его в глубинах своей души…

Маэстро приподнялся на цыпочки, чтобы заглянуть в глаза Паулосу:

— Она действительно существует?

Паулос покраснел. Вспомнил парижских великосветских дам, молодую жену холостильщика, ее семенящую походку, опущенную головку — все это не раз являлось ему во сне… Вспомнил мимолетные взгляды, едва заметную улыбку.

— Да, — признался он.

— Ты можешь назвать мне ее имя?

Паулос потупился и сказал с непонятной для себя самого страстью:

— Madame la princesse de Caraman-Chimay.

— Замужняя?

— Да.

— А муж?

— Увлекается холощением домашних животных: жеребцов, боровов, котов.

— Тебе в твоем возрасте это его занятие, наверно, кажется ужасным! Ах, если бы ты попал в мои руки, когда тебе было семь-восемь лет, теперь ты прекрасно зарабатывал бы себе на жизнь! Возьми, например, папу римского, Лудовико Бентивольо… Он даже хотел выступить в «Ла Скала» в опере «Лючия ди Ламмермур»[16], однако тенор, которому доводилось петь полуодетым перед испанской королевой Изабеллой II, сказал, что не сможет изобразить на сцене любовь к гермафродиту, переодетому в женское платье, это оскорбило бы его мужское достоинство.

Перед отъездом Паулосу хотелось во что бы то ни стало сделать какой-нибудь подарок синьору Каламатти, и тот после долгих уговоров согласился принять газовый калорифер и пару английских дуэльных пистолетов — он считал себя знатоком кодекса чести, а в Милане нередко возникали дуэли из-за оперных див, он мог выступать секундантом и кое-что заработать, предоставляя дуэлянтам эти самые пистолеты. Попрощались сердечно и с грустью, синьор Гвидобальдо Каламатти да Монца просил Паулоса, если ему удастся добиться благосклонности княгини Караман-Шиме, послать ему весточку об этом из Парижа.

вернуться

11

Город на северо-востоке Италии, у границы с Францией.

вернуться

12

«Обрученные» — знаменитый роман классика итальянской литературы Алессандро Мандзони (1785–1873 гг.).

вернуться

13

«Она подумает, что у меня нет настоящей любви к ней, тогда как я вообще не могу любить по-настоящему. Никогда она не поймет меня. Нередко, когда она рассказывает какую-нибудь забавную и поучительную для меня историю из придворной жизни — а рассказывает она так славно, так остроумно, как никто другой в мире, — я от восхищения целую ей руки, а иногда и щечку. Как быть, если ее рука многозначительно пожмет мою руку?» (Перевод Н. Немчиновой.)

вернуться

14

Сердце мое (итал.).

вернуться

15

…как он лобзаньем

Прильнул к улыбке дорогого рта… (Данте, «Божественная комедия», «Ад», V, 133–134. Перевод М. Лозинского)

вернуться

16

Бентивольо — итальянский знатный род, правивший в Болонье с 1401 по 1506 г.; «Лючия ди Ламмермур» — опера Г. Доницетти по роману Вальтера Скотта «Ламмермурская невеста».

9
{"b":"228889","o":1}