ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Вопросов никто не задал, вышли все, задержался лишь атаман Черкашенин. На лице — нескрываемое неудовольствие.

— Имеешь что сказать, славный атаман?

— Отчего на Юргена оставил гуляй? Иль мало изменяли наемники? Иль не научены мы прежним?

— Не гневись, атаман. Юрген — честный рыцарь. Главное же, он может все спокойно взвесить, не в пример тебе. Ты слишком горяч, хотя и головастей воевода, но на сегодняшний день горячность твоя не может быть сподручной. Юрген не затмит твоей славы, да и не о славе думать сейчас нужно. Главная наша с тобой думка — о спасении России, отчины нашей.

Положив на могучее плечо атамана свою руку, Михаил Воротынский добавил с отеческой заботливостью:

— Не тужи. Если все пойдет по задуманному мною раньше, хватит твоим казакам раздолья. Если же Бог рассудит иначе, сырая земля станет нам с тобою смертным ложем. Живые мы не отступим. Не имут сраму только мертвые.

— Подчиняюсь тебе, чтя твою мудрость, но за немцами все же присматривать стану.

— Лишнее это. Встань с ними плечом к плечу. Поверь мне, Фаренсбах — рыцарь честный. Столь же честны и его ратники.

Вошел Никифор Двужил.

— Прибыли князья Хованский и Одоевский. Князь Репнин тоже здесь. Они ждут твоего слова.

— Пусть входят, — произнес князь и напутствовал Черкашенина: — Поспеши мой приказ исполнить. Славу после рати делить станем.

Вполне возможно, не устроил атамана доблестных казаков разговор с главным воеводой, но продолжать его уже не было смысла, и Черкашенин склонил голову.

— Не суди зряшно, воевода, не славы ради мое к тебе слово. А насчет животов, я с тобой вполне согласный. Ни я, ни казаки мои не опозоримся в сече!

Разговор с первыми воеводами засадных полков длился дольше. Нужно было определить, в каком месте ударит каждый из четырех полков, чтобы не получилась неразбериха и чтобы удары оказались по возможности одновременными, что создаст внушительность и приведет к замешательству крымские тумены. На сей раз главный воевода не приказывал твердо, а больше выслушивал первых воевод полков, соглашаясь с одними, поправляя других, — шла выработка общими усилиями совместного засадного удара по татарской рати.

В итоге условились так: Большой полк и полк Правой руки налетят по правому боку вдвоем, ибо они не в полных составах; полку Левой руки навалиться на левый бок одному, ибо он полнокровный; Передовому же — самая, пожалуй, сложная задача — тыл штурмующих. Стало быть, ему предстояло изрядно проскакать в обход, чтобы оказаться в положенном месте.

Князь Хованский попытался настоять на своем предложении:

— Дозволь все же, князь Михаил, разделив полк, вывести загодя к ловким для удара местам? Иначе, ясно и тебе, получится задержка с ударом. Не одновременно со всеми я подоспею. По берегу скакать добрых три версты пару тысячам, версты две еще пару тысячам. Разнотык не получится ли?

— Я уже сказал «нет». Повторю: не нужно ни тебе, ни Одоевскому делать каких-либо передвижений. Ваша задача — ждать. Терпеливо. И, главное, окольцевать себя засадами, дабы ни один лазутчик не прознал про ваши зажитья, чтобы никто из возможных перебежчиков не просочился из полков. Малая же задержка с ударом Передового полка, думаю, это не слишком плохо, во всяком случае, лучше, чем раскрытие Девлеткой наших замыслов. Ты вот о чем поразмысли: как тебе ловчее ввести полк в сечу. Мой тебе совет такой: раздели полк на три части, взяв себе основную, Хворостинину и Вельскому дай тысячи по две с половиной. Определи им места. Пусть они загодя разведают, как им туда скакать. Может, придется пересекать Рожаю, чтобы обходить крымцев по правому берегу, а ударить вроде бы от Серпуховской дороги.

— Ловко получится! — воскликнул князь Одоевский, вроде бы даже обрадовавшись. — Будто от Москвы помощь царева подоспела.

Тут и князь Репнин со своим словом:

— Ты, князь Андрей, весь полк за Рожай веди. Перемахнешь ее обратно, когда наступать начнешь.

— Верный подсказ, — поддержал Репнина главный воевода. — Я не говорил вам, что нынче ночью князь Федор Шереметев нападет на обоз по ту сторону Пахры. Весть об этом Девлетка непременно получит. А тут от Серпуховки — целый полк. Даже Дивей-мурза может поверить, что помощь нам подоспела.

— Хворостинину я могу доверить тысячи, — как бы сам с собой начал рассуждать князь Хованский, — а вот Вельскому? Молод. Славы к тому же жаждет.

— Эка невидаль. Первый он такой, что ли? Ты приставь к нему знающих свое дело тысяцких да советников добрых, под видом телохранителей. Вот и ладно будет.

Еще какое-то время обсуждали воеводы предстоящее на завтрашний день, и вот последнее слово главного воеводы:

— Возвращайтесь к полкам и готовьте ратников к пиру кровавому. Внушайте, судьба отчизны нашей в наших руках.

Едва воеводы вышли, Никифор Двужил тут как тут со своим словом:

— Перед отъездом к Шереметеву Косьма мне дельную мысль подал. Попросил обговорить ее с тобой.

— А что сам мне не изложил?

— Так вышло, — неопределенно ответил Никифор. — Не сложилась она, мысль та, видимо, окончательно.

— Что за мысль?

— Ты, князь, дружину свою вместе с Большим полком в сечу не вводи. Оставь при своей руке. В решительный момент на ставку хана пустишь ее.

— Я, Никифор, тоже об этом думал, только сомневался, будет ли от этого толк. Не во вред ли обернется? У Девлетки личный тумен. Получается один дружинник на пятерых отборных татарских воинов. Неудача подсечет волю русских соколов.

— Важно не число. Важны свежие силы. Это воодушевит наших мечебитцев, а татарам неуверенности добавит. Важно, князь, и другое: Девлетка не сможет послать свой отборный тумен в сечу, чтобы повернуть ее в свою пользу — дружина твоя отвлечет его на себя. А если удастся ханский стяг порубить? Считай, победа в наших руках.

— Может, мне лично повести дружину?

— Негоже. Тебе всю рать блюсти. Или уже не доверяешь мне?

— Доверяю, верный мой учитель и наставник. Доверяю.

Помолчали, каждый взвешивая еще раз принятое решение. Долго, казалось, молчали, но вот, вздохнувши, князь Михаил Воротынский высказал свое самое сокровенное на этот миг:

— Языка бы мне. Знатного. Даже не сотника. Раньше, однако, думать было нужно. Поздновато спохватился…

— Почему поздновато. Я возьму пару сотен дружинников и — в ночь. Расстараюсь, мой князь. Отпусти только.

— С Богом.

Еще даже не могли подумать они, как им повезет этой ночью. Да так, что лучше даже придумать невозможно. Михаил Воротынский, как и определил прежде, начал с воеводами, оставленными оборонять гуляй-город, осмотр вдоль всей крепостной стены, то хваля за продуманность, то делая мелкие замечания, хотя их можно было бы не делать — все с душой и очень тщательно готовились к отражению завтрашнего штурма; Никифор Двужил собирался с двумя сотнями храбрых дружинников выехать из гуляя за знатным языком, и вот в самое это время к крепости со стороны леса приблизилась небольшая группа крымских всадников. Вроде бы рядовых нойонов, но среди них, как оказалось, находился сам Дивей-мурза.

Когда в ставку Девлет-Гирея привезли истекающего кровью Теребердей-мурзу, а хан, не позвав лекарей, оставил его умирать, Дивей-мурза с тоской подумал, что теперь он остался один, лишившись талантливого помощника, чьи добрые советы часто имели решающее значение и кому можно было полностью доверять ответственное дело. Он понял одно: все нужно взваливать на свои плечи.

И к хану:

— Изъявите милость, о великий из великих, позвольте мне, рабу вашему, встать во главе штурма дощатой крепости гяуров. Завтра крепость ляжет к вашим ногам, великий хан, а гяуров всех я порежу, как баранов!

— Лашкаркаши не водит нукеров на штурм. Разве у вас нет темников? Ты должен быть при моей руке.

— Вы, великий хан, как всегда, говорите мудрые слова, но я прошу вас, да продлит Аллах годы вашего могущества, отступить от принятого. Гуляй-город брать нелегко, это известно вам из заветов Субудея. Идти же на Москву, не разгромив гяуров, укрывшихся за досками, мы не можем. Зачем нам нужна угроза удара в спину?

106
{"b":"228914","o":1}