ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Видимо, очень спешили. Что-то заставило их отказаться от обычного своего варварства. В некоторые погосты, обнесенные крепким тыном, они даже не пытались врываться, проносясь мимо них. Да и дома в селениях не все подчистую грабились. Если ворота да изгородь крепкие, татары их даже не ломали. Так, во всяком случае, рассказывали те, кто считал, что чудом остался жив и невредим. Вот тут Воротынский стал понимать, что крымцы побежали домой, оттого решил на свой страх и риск, вопреки приказу главного воеводы, не идти к Воробьевым горам, а повернуть на Серпуховскую дорогу.

Действие это, весьма запоздалое, мало что дало конникам князя Воротынского. Они лишь посекли сотни две крымцев, гнавших по Калужской дороге около десятка сотен пленников, схлестнулись дважды в удачных сечах с замыкающими отрядами, прорвались даже к одной из переправ, наведя там панику, но короткую, ибо вынуждены были спешно отступить, чтобы не оказаться в окружении в прочном мешке. Воротынский еще немного подождал в надежде, что вот-вот подойдут из Москвы полки Окские, которые туда были стянуты, но миновал день, миновал второй, крымские тумены беспрепятственно переправились через Оку, а о русской рати — ни слуху, ни духу. Оставалось одно: выполняя приказ главного воеводы, идти к Москве.

И тут один из дозоров привел целую свиту знатных крымцев в парадных доспехах. Десятник, возглавлявший дозор, доложил:

— Талдычут они: послы мы, дескать. Вот этот за главного себя выдает.

Надменный татарин в новгородской кольчуге, на груди украшенной позолоченной чешуей, глядел на князя Воротынского вызывающе, но в том надменно-нахальном взгляде улавливался тщательно скрываемый страх. И не без основания: сейчас потребует русский воевода от посла ханское письмо (он, нойон, сам так и поступил бы), прочитает его и тут же прикажет все посольство изрубить.

Если раскинуть умом, так и следовало поступить князю Воротынскому: порубить спесивцев, объявив их лазутчиками, за послов себя выдавших, письмо же ханское царю Ивану Васильевичу сжечь без свидетелей, вроде и не было его вовсе. Увы, поостерегся потребовать князь от посла ответа, какая цель посольства. Раз к государю направляются, пусть он и решает, принимать их или нет. Ведал бы князь, где споткнется, а где упадет, подстелил бы без скаредности соломки. Только не дано это знать смертному.

Тут к князю обратился Фрол со своей готовностью помочь: он хорошо понял, какое лихо тот на свою голову кличет. Фролу бы радоваться, что сообщит Малюте Скуратову и Богдану Вельскому весьма важное для них известие, и это ускорит получение из их рук царевой жалованной грамоты, но на сей раз взяло верх людское сострадание, тем более что князь, особенно в последнее время, держит Фрола безотлучно при своей правой руке, ни разу не обидел, даже трапезует с ним за одним столом, как равный с равным.

— Не послы они, мой князь, но лазутчики. Дозволь посечь. А письмо, если оно и впрямь есть, — подложное, не иначе. Спалим его и крышка. Тем более что никто кроме нас с тобой об этом не узнает.

— Не могу. Не по чести это.

— Ты думаешь, в письме медовые слова? Не разгневался бы Иван Васильевич на тебя, что допустил до него оскорбителей? Недруги твои обязательно наушничать станут. Мол, не сговор ли какой? Вместо, мол, Москвы к Оке подался, вдруг не случайно.

— За самовольство — отвечу. Царю решать, виновен ли я настолько, что карать следует. На все воля государя.

— Тогда, может, так поступим: приставь меня к татарам приставом, в пути они взбунтуются, намерясь разбежаться, ибо лазутчики они, вот я и посеку их.

Не оценил душевный порыв стремянного князь Воротынский, твердо высказал свое окончательное решение:

— Слишком велика басурманам честь. Ты к государю Ивану Васильевичу поскачешь, а приставом к послам и сотник в самый раз будет, а то и десятник. Тот, кто перехватил их.

Князь Воротынский, повелев приставу подержать посольство крымского хана в Серпухове три дня, чтобы не смогли татары увидеть, сколько ратников дерзнуло преследовать тумены, доставить посольство в Коломенское и ждать там царева слова, повел отряд свой к Москве. Он ждал встречи с Окскими полками, но версты оставались позади, вот уже и Десна, но ни одного ратника, а не то чтобы полка, не попадалось.

«Где полки? Где князь Иван Вельский?!» — со все возрастающей тревогой спрашивал себя Михаил Воротынский и, естественно, ответа не находил.

Все он понял лишь тогда, когда выехал на берег Москвы-реки. Глаза у него от ужаса широко открылись. Он, много испытавший и познавший ратник, такого еще не видывал: широкая река была забита трупами. Перемешалось все: стрельцы в своих ярких тигелях, дети боярские в кольчугах, воеводы в зерцалах, купцы московские в атласных кафтанах, ремесленники в пропитанных потом рубахах, женщины в ярких сарафанах и дети бесштанные, пахари в грубых домотканых серьмягах. Ветер, дувший в спину, относил запах тлена, и оттого это переплетение мертвых тел, на добрую версту перегородивших реку, казалось чудовищно нереальным.

Словно какая-то неведомая сила властно держала взгляд князя на крошечном младенце в кружевных пеленках, который будто бы спал, прижавшись к кольчуге ратника.

Когда оторопь отступила и князь смог наконец оторвать взгляд от младенца, он ужаснулся еще больше: груды угля и пепла, черные трубы, словно вздернутые в небо руки молящихся, редкие каменные церкви, тоже черные, без крестов и маковок — ни Скородома, ни Белого города, ни Китая не осталось и в помине, и на всех пепелищах трупы, трупы, трупы. Людские и конские. Обугленные. Черные. Даже стена кремлевская угрюмо чернела, и лишь за ней задорно искрились на солнце золотые купола храмов.

«Успели ли княгиня с сыном и дочкой укрыться в Кремле?! Где Владимир?! Что с его семьей?! — один за другим хлестали по сердцу вопросы, пересиливая все остальное. — Живы ли, родимые?!»

Они были живы. Брат Владимир успел отправить их со всеми чадами и домочадцами, со всем скарбом и под хорошей охраной в Лавру. Когда запылал город и огонь стал приближаться к Скородому у Таганского луга, он увел свой полк от явной и никчемной гибели и перекрыл им Ярославскую дорогу, усилив тем самым заслон опричной рати: несколько крымских сотен, понесшихся было на грабеж подмосковных сел, что лежали на пути в Лавру, попали в засады и сложили бесславно свои разбойные головы.

Все это еще только предстоит узнать князю Михаилу Воротынскому. Владимир Воротынский, поняв, что татары ушли от Москвы, для верности пошлет лазутчиков. Лазутчики те повстречаются с ратниками Михаила Воротынского, и князь Владимир, собрав полк, поспешит к брату. Но пока, упрятав как можно глубже личную тревогу, созвал Михаил Воротынский младших воевод и сотников, чтобы попросить их повременить возвращаться в города свои.

— Не успели мы, другй, помочь Москве в рати, поможем ей в тризне. Могилы братские рыть станем, из реки Москвы перенесем в них утопших. Знаю, не ратника это дело, а посохи, но нет здесь кроме нас никого живых и не по-христиански будет оставить погибших без погребения.

— Отпеть бы, — послышалось сразу несколько голосов. — Грех ить без покаяния.

— В монастыри ближние гонцов теперь же пошлю, — ответил князь. — В Кремле митрополит должен быть, если сохранил его Господь.

— В ближние села тоже бы послать. За подмогой.

— Все они здесь, ближние села, — указал на плотину из трупов Воротынский, — или арканами опутанные бредут в Кафу. Самим придется. Пока царь Иван Васильевич не пришлет посошников из земель, татарами не тронутых.

— Исполним, воевода, божеское. Не сомневайся.

— Вот и ладно.

Без проволочек приступили к скорбному делу ратники, а тут еще полк князя Владимира подошел, начала работа двигаться спорей. Митрополит Кирилл сам панихиды правил у каждого братского рва.

Отдельно хоронили лишь знатных воевод, кого опознавали, а купцов иноземных, особенно лондонских, которых навытаскивали более двух дюжин, отвозили на их кладбище, что за Кукуем,[217] - не православной они веры, чтобы вместе с нашими лежать. Лишь князя Ивана Вельского, главного воеводу, которого нашли в его же погребе задохнувшимся от дыма, да царева доктора, Арнольда Линзея, оставили до приезда самого Ивана Васильевича. Как он распорядится.

вернуться

217

Кукуй — иноземная слобода в XVI — нач. XVIII вв. в Москве на правом берегу Яузы.

78
{"b":"228914","o":1}