ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

– Это зачем? – спрашиваю я.

– У нее кость сломана, нужен кальций. – Ее голос теплеет. – Я назвала ее Атя.

– Атя? Что за дурацкая кликуха?

Марго не отвечает. Обиделась, что ли?

Пока котенок жадно ест, она встает, сдувает завиток со лба и поправляет непокорную прядь гладкой культей. Дерзкие глаза ехидно смотрят на меня.

– Чего ныл, Солома?

– Я?!

– Да вон, под глазами мокро. А говорят, ты выиграл.

Глубокая затяжка, дым в сторону и плевок сквозь зубы – вот что надо, чтобы выглядеть невозмутимым. Я отмахиваюсь.

– Это от дыма.

– Что от дыма? Выиграл или ноешь?

– Да не ною я! Отвяжись!

– И то, правда. Мне бегать пора. – Марго возвращает котенка в коробку, подозрительно смотрит на меня. – Если ты обидишь Атю, или кому-то расскажешь про нее…

– Больно надо!

Марго делает шаг к кустам. Самая красивая девчонка, доверившая мне свою тайну, собирается уходить!

– А чего ты бегаешь? – торопливо спрашиваю я.

– К олимпиаде готовлюсь.

– Офигеть! К какой олимпиаде?

– К паролимпийской. Слышал о такой?

– Кто тебя возьмет, Марго?

– Будут результаты – возьмут.

– Ага, разбежалась.

Марго шагает ко мне, наклоняется, ее сузившиеся серые глаза ранят презрением.

– Ты прав, Солома, не напрягайся, плыви по течению, как дерьмо! Кури, пей, забей на учебу! Всё равно станешь попрошайкой, на большее ты не способен. Привезут, на точку поставят, и каждый вечер нальют водки. Не жизнь – сказка! Жаль, что ноги тебе не ампутировали. Ампутантам больше подают.

Я опускаю взгляд на мои никчемные ноги в вечно новых тапочках. На коленях в пожелтевших пальцах тлеет сигарета, огонек жжет, я вздрагиваю и отшвыриваю окурок. Сейчас я отвечу дерзкой девчонке, брошу в лицо что-нибудь гадкое и обидное. Уж чему-чему, а ругаться в интернате жизнь научила.

Марго поворачивается так резко, что хвостик русых волос взлетает параллельно земле. Я замечаю подошву стоптанных кед. Мягкая поступь бегущей девушки удаляется. Счастливая, у нее есть цель. А моя мечта оказалась блестящим ледяным скакуном, растаявшем на солнце. Я оседлал его, и очутился в луже, да и та уже испарилась.

Я кусаю обожженный палец, чтобы не заплакать. Оскал всегда похож на улыбку.

Гляньте, какая радость у калеки!

4

Денис Голубев затолкал колченогого Женьку Киселева в «Комнату творчества». От обычной аудитории она отличалась наличием расстроенного пианино, с нацарапанной нецензурной частушкой, и мольберта с засохшими красками, торжественно подаренного бородатым художником с нерусской фамилией.

– Ты уболтал Солому?

– Он ни в какую. Но я еще попробую.

– Так я и думал.

Дэн без осуждения смотрел на Киселя. Его терзало двойственное чувство: щекочущая радость, что милый мальчик с нежной кожей и пухлыми губками пока останется с ним, и некоторая нервозность, что придется обламывать неуступчивого Соломатина. С ним он достаточно беседовал и понял, что тот будет противиться мужским ласкам. Время упущено. Сексуальные ориентиры мальчика можно сбить лет с двенадцати до четырнадцати. Что и проделано с Киселем, а до него с другими. А Соломатин переросток. Ему уже шестнадцать, на девичьи сиськи заглядывается. Однако Тиски требует в московский бордель именно этого воспитанника.

«Туда Соломе и дорога! – неожиданно обозлился учитель английского. – Надоел за три года упрямый колясочник».

Спустя месяц после появления Павла Соломатина в интернате к Голубеву по электронной почте обратился московский нотариус. Он предложил деньги за ежемесячные отчеты о состоянии мальчика-инвалида. Дэн согласился. С тех пор приходилось изображать дружбу с мальчишкой, из физиотерапевта сведения вытягивать и тайно копировать заключения врачей из медицинской книжки подростка. В прошлом месяце Дэн сообщил в письме, что Соломатин впервые назвал имена родителей и вспомнил, что часто играл с маленькой девочкой. Недавно физиотерапевт сделала пометку, что зафиксировала слабую чувствительность ног. Сегодня, когда Дэн копировал медицинское заключение, его застукала Валентина Николаевна. Пришлось наплести какую-то ерунду. Получилось неубедительно.

Но ничего, скоро лишняя нервотрепка закончится. Для этого нужно выполнить поручение Тиски, и сплавить мальчишку.

– Чего Солома боится больше всего? – спросил Голубев.

Худенький Кисель, подпертый костылями, умудрился пожать плечами.

– Остаться на всю жизнь инвалидом.

– Эта неприятность ему уже гарантирована.

– Солома упертый. К спинке кровати фанеру приставил, ногами пытается давить, упражнения разные делает. Я с рождения такой, свыкся. А Солома помнит себя на ногах.

– По-моему ему память отшибло после аварии.

– Чего-то, может, и вылетело из башки, а живые ноги никто не забудет.

– А что он любит?

– Смотреть в окно, когда идет снег.

Дэн откинул крышку пианино, прошелся длинными пальцами по клавишам. Инструмент ответил невнятно. Дэн покачал головой, привычные ориентиры – боль и любовь, ничем не помогли ему. И как с таким колясочником работать, где его болевые точки? Хорошо, что существуют другие покладистые дети.

Дэн ласково погладил Киселя по щеке.

– Ладно, ступай. На днях прокатимся ко мне на квартиру.

5

У меня сильные руки, потому что они мне заменяют ноги. У вас на пятках грубая кожа? У меня такая же на ладонях. Им вечно приходится толкать шершавый обод.

Я еду по коридору. Манжеты рубашки трутся о колеса, одежду бесполезно стирать. Сейчас еще ничего, сухое лето, а вот по весне, когда грязища – караул!

На кой нам выдают светлые рубашки, если рукава все время черные? Зимой я вообще не могу выбраться на воздух, сижу у окна и любуюсь чистым снегом. Когда-то я радостно бегал по сугробам и даже – подумать страшно – катался на горных лыжах! Как же давно это было, в другой нереальной жизни.

За две зимы в интернате я только раз проехал по заснеженной дорожке. Мне помогала Валентина Николаевна. Она добрая. И шахматная подстава тоже от ее безмерной доброты. Хоть я и цеплялся изо всех сил за холодный обод, тяжелое дыхание пожилой женщины за спиной давило на совесть. Когда мы вернулись, в моих глазах был восторг, а в ее усталость. В следующий раз я отказался от зимней прогулки. Детей-инвалидов в нашем интернате около ста, а воспитателей, желающих помочь, раз-два и обчелся.

Три года назад я ехал с родителями по загородному шоссе, и в наш автомобиль врезался «камаз». Родители погибли, а я оклемался после недельной комы. Ребра и руки срослись, а вот ноги отказали. Врачиха убеждала – счастливчик! Ну не дура, а? Так я остался сиротой и загремел в интернат для инвалидов. В момент аварии еще башкой капитально приложился – прежняя жизнь с тех пор, как в тумане.

Говорят, я из Москвы. Может и так. У меня нет ни одной фотографии из прошлого. Отдельные события являются, словно из полузабытого сна. То ли это было на самом деле, то ли всё нарисовала больная фантазия. Автокатастрофа отобрала у меня не только здоровье, но и прежнюю жизнь. Я силюсь вернуть ее, но память отпускает прошлое по крупицам.

Многим новоиспеченным колясочникам снятся сны, в которых они могу всё – гонять мяч, крутить педали и бегать по лужам, поднимая живыми ногами тучи брызг. Подобные сны у меня тоже бывают. Но чаще меня преследует один и тот же кошмар. Оранжевая морда «камаза» медленно движется на меня. Я пытаюсь отбежать, но ноги не слушаются. «Камаз» увеличивается, заслоняет весь мир, я дергаюсь, кричу и в ужасе просыпаюсь. Очнувшись, я понимаю, что этот тот самый «камаз» – убийца моей семьи. И чтобы понять, что произошло, я должен досмотреть кошмар до конца.

Сейчас я еду на физиотерапию. Массаж нужен, чтобы поддерживать кровообращение в мертвых мышцах ног. Врачи говорят, что всегда остается надежда на чудо. Так они утешают. Ног я почти не чувствую, но пару раз, когда Валентина Николаевна сгибала мои колени, словно паук пробегался по дряблым икрам, всаживая ядовитые клешни. Было приятно. Порой меня мучат спонтанные головные боли. Но про это лучше не жаловаться. Рецепт один – горсть успокаивающих таблеток, после которых стремительно превращаешься в овощ. У нас и такие есть.

4
{"b":"228935","o":1}