ЛитМир - Электронная Библиотека

Имя балерины прозвучало паролем, который Милочка, пройдя мимо служивого величественным шагом, бросила мимоходом. В лифте она снова поправила мою перевязь заботливой ручкой, как будто ее косынка являлась самым важным атрибутом моего праздничного вечернего наряда.

Если дом своими средневековыми размерами поражал воображение, то гостиная, в которой мы в результате оказались, выглядела бескрайней, я и не представлял, что такие существуют в наши скромные равноправные времена в нашем скромном равноправном городе.

Большая хрустальная люстра под высоким потолком бросала неровный свет на обитые штофом стены, мебель тоже удивляла не то аутично-французской причудливостью, не то аутично-английской. Ощущение складывалось такое, что я снова попал в Большой театр, в какую-то его секретную, недоступную для непосвященных часть.

Народ уже толпился, красивый, шумный, многочисленный, человек сорок, не меньше. Стайка симпатичных девушек с вывернутыми наружу ступнями, с неестественно прямыми спинами переминалась у длинного, накрытого белой скатертью, уставленного тарелками и бутылками стола. Кордебалет, похоже, уже прибыл.

– Правда, они похожи на сбежавших из зоопарка пингвинов? – Мила повернула ко мне греческий, отточенный косметикой профиль, лишь уголки губ слегка дрогнули. Что означало, что я вновь ее рассмешил. – Эти, конечно, повыше и по-своему грациознее, но и в пингвинах, согласись, есть своя пингвинья эстетика, – добавил я, твердо решив выбить Милу из ее античной окаменелости. – Разница еще в том, что пингвины выбирают себе партнера на всю жизнь, а тут, я подозреваю, с партнерами куда как разнообразнее.

Профиль сменился на анфас, губы перестали подрагивать, взамен они растеклись пусть в сдержанной, но довольной улыбке.

– Есть еще одно сходство, – поднял я вверх указательный палец. – У пингвинов на яйцах сидят только папы, а там стужа, дикий холод и жрать совершенно нечего. И с яйца сойти нельзя, оно сразу же замерзнет.

– Неужели только папы? – не выдержала моего экскурса в пингвинную жизнь Милочка.

– Ага, – подтвердил я. – Только папаши могут быть такими самоотверженными. Мамаши тем временем плещутся в океане, увеличивают свой жировой покров обильным рыбным рационом.

– Смотри, как ты много про пингвинов знаешь, – удивилась моя богоподобная спутница.

– Еще бы, – согласился я. – Меня животный мир всегда привлекал. – А потом, после паузы добавил, кивнув на кордебалетных девушек: – Ну ведь правда, в нашем традиционном мире они кажутся нетрадиционными, инопланетными существами.

– Что касается нетрадиционных существ, так ты лучше на мальчиков взгляни, – наконец-то не сдержалась Милочка, и статуйная холодная непроницаемость тотчас слетела с нее вместе со смехом.

Я взглянул на так называемых «мальчиков». Выверт бедер у них уступал девичьему, зато привлекала обтянутость одежды, особенно штанов, не только очерчивающая, но и подчеркивающая все без исключения телесные детали. Будто они малость ошиблись размером и залезли в то, что было им катастрофически мало. Но залезли все же.

– Ты вообще с ними поосторожней, – предупредила докторша. – Они и тебя с удовольствием переведут в нетрадиционные инопланетные миры.

Только тут до меня стало доходить. И не потому, что я совсем уж непоправимо тупой, а просто в те времена в столичном городе Москве сексуальная нетрадиционность в повседневной жизни практически не встречалась. Наверное, она присутствовала где-то, но присутствовала скрытно и в глаза старалась не бросаться. Теоретически мы, все остальные, конечно, догадывались, что где-то там, в удаленных закоулках и тупичках бесконечного лабиринта жизни она скорее всего теплится, шевелится и перебирает мягкими лапками. Но вот где, как, каким образом ее различать, мы – основные традиционные массы – никакого понятия не имели.

К столу тянуло подойти хотя бы для того, чтобы рассмотреть, что на нем расставлено. Впрочем, обилие яств я перечислять не стану, скажу только, что в ту скудную, советскую гастрономическую эпоху присутствующая на столе экзотика сильно оттопыривала воображение. Даже будучи вполне сытым, я положил сначала на тарелку, а потом в рот несколько особенно выразительных кусочков. Тут же выяснилось, что их надо чем-то запивать, а значит, в ход пошел строй не менее экзотических бутылок.

В общем, получилось так, что новый прилив алкоголя наложился на старый, коньячный, и повернул что-то в моей голове в сторону, отличную от часовой. Что означало, что я просто-напросто банально опьянел. Нет, пьяным я не стал, просто алкоголь прошиб мою мозговую структуру и сместил какой-то специальный механизм, отвечающий за трезвый самоконтроль. Не то чтобы меня потянуло буянить, но немного побезобразничать я бы не отказался. К тому же мой верный поводырь и контролер, небожительница к.м.н. Гессина, оказалась вовлечена каким-то стройным красавцем в наверняка чрезвычайно важный разговор, так что у меня появилась возможность порезвиться на свободе.

Я оглядел залу и легко выделил двух тоже прибившихся к столу девиц. Выходящая за разумные рамки вывернутость бедер и приближенное к отполированной плоскости безгрудие говорили о том, что передо мной уже не члены коллективного кордебалета, а несомненные солистки. Возможно, даже и примы. Но меня их звездный статус нисколько не тяготил. Я же говорю, я оказался под воздействием перемешанных алкогольных градусов, и потребность в дерзкой авантюре бродила во мне и пенилась, и я не мог ее унять.

Я выпрямил спину, расправил плечи, тоже вывернул, насколько мне удалось, носки в стороны и теперь уже сам пингвиньим мелким шажком засеменил к балетным нимфам. Нимфы, кстати, яствами не злоупотребляли, а, наоборот, скромно пощипывали виноград с пышной грозди да попивали что-то светлое из длинных, узких бокалов. Их аскетическое воздержание подтвердило мою догадку – несомненно, солистки.

– Здорово у вас тут в Москве, – с ходу вклинился я в их наверняка балетоманский разговор. – Живенько так, да и трапеза обильная, – кивнул я на стол. – У нас в Питере все как-то проще, провинциальней. Трагедия, если вдуматься, столичный город, а какая уездная, серая выпала ему судьба. Да и мы, питерцы, вторим ему. Кто мы? Тоже ведь столичные люди с уездными судьбами.

Я не пытался быть ни остроумным, ни оригинальным, я просто нес первое, что слетало с языка. Тут они уставились на меня, особенно на мою подвешенную к косынке руку. В принципе они обе были симпатичные, личики неброские, но с внутренней, сдержанной прелестью. Фигурки, конечно же, ладненькие, отточенные, на мой вкус чересчур отточенные, но это если уже совсем привередничать.

Но меня сейчас их девичьи прелести нисколько не манили, в моем «подкате» не таилось никакого сексуального подтекста. На Патриках меня ждала Таня (вернее, я надеялся, что ждала), из глубины зала через плечо балетного красавца бросала обеспокоенные взгляды Милочка. Нет, я не искал ни новых встреч, ни новых чувств, ни даже дружеской симпатии – я и так был готов заплутать в трех соснах, вернее в двух, между Таней и Милой. И остальной, шумящий листвой, помахивающий ветвями лес меня лишь страшил и пугал глухими, заповедными чащами.

Просто шальное, пропитанное куражом, вывернутое наружу (как и стопы) настроение требовало свежей, озорной, идущей из глубины души импровизации. И потому я продолжил серьезным, задумчивым голосом:

– Вот Елизавета Аркадьевна вызвала, требует, чтобы я в Москву перебрался. Говорит, что Кировский маловат для меня стал, что вырос я из него. Говорит, что пора у вас в Большом попробовать. Даже партию для меня уже отобрала в… – Я сбился на мгновение, вспоминая про партию. Все же вспомнил: – …В «Жизели». – Хотелось, конечно, для пущей убедительности козырнуть именем отобранного персонажа, но настолько глубоко в «Жизель» я никогда не вдавался. Пришлось смять концовку.

Тут они вытаращили на меня глаза, потом переглянулись, все так же с вытаращенными глазами. Впрочем, постепенно недоумение сменилось удивлением, затем любопытством.

51
{"b":"228951","o":1}