ЛитМир - Электронная Библиотека

«Зря я с «Жизелью» поторопился. Так и проколоться недолго, – шевельнулось во мне сомнение. – А вдруг в ней мужских партий вообще нет? Жизель ведь вроде женщина. Может, там все женщины. Они друг друга и поддерживают, и подкручивают».

Пришлось изворачиваться, нащупывать более безопасный путь.

– А еще Елизавета считает, что я в «Спартаке» должен себя попробовать, – вспомнил я про балет композитора Хачатуряна и хореографа Григоровича. Вот там с мужскими партиями по определению должно было быть проще.

– Что, самого Спартака будете танцевать? – поинтересовалась одна из солисток. Голос у нее оказался тихий и грудной, такими голосами немногословные солистки немого искусства и должны говорить… когда им режиссер разрешает. – Его же Васильев танцует, – добавила она и взглянула на подругу, и теперь они обе не выдержали и прыснули. Но негромко, сдержанно, как и полагается служительницам Терпсихоры.

– Да нет, – ловко отразил я заведомую провокацию, – Аркадьевна сказала, что Васильева сразу так не подмять, слишком дело политическое получается. Вы же знаете, как в нашем балетном мире все на политике строится. Нет, я больше о партии Крекса подумываю, – проявил я историческую осведомленность, не будучи, впрочем, уверен, правильно ли озвучил имя главного древнеримского генерала. Оказалось, что неправильно.

– Вы имели в виду Красса, – поправила меня солистка. – А Лиепу заменить, думаете, вам удастся?

– Ну да, крекса-кракса-бум, – вспомнил я не к месту волшебное заклинание из детской передачи и даже добавил интонации знаменитого радиосказочника Литвинова. И получилось так, что от Лиепы я деликатно уклонился.

– А что с рукой? – поинтересовалась другая солистка более громким, резким голосом, лишенным балетной плавности и грации. Вопрос оказался удачным – фантазировать на тему изувеченной руки я мог безудержно.

– Да у меня партнерша, – начал я, – Лопухина Екатерина, знаете, наверное… – И хотя солистки Большого даже не кивнули, проявив, тем самым, полное невежество в вопросе солирующего состава Кировского, я продолжил: – В общем, не пописала она перед последним актом. У нас с ней договор, что по утрам в день спектакля она желудок клизмой промывает, а вот по-маленькому перед каждым актом должна ходить. Она вообще девушка, как вы знаете, по нашим балетным меркам, фактурная, ну и лишние полкило могут сильно повлиять…. Впрочем, чего я вам-то рассказываю, – оговорился я. – Вы же понимаете, мне эти лишние полкило раз по сто тягать за спектакль приходится вместе со всеми остальными килограммами.

Тут девушки закивали с пониманием, подливая, тем самым, масло в мою потрескивающую от брызжущего словоблудия топку повествования.

– Не знаю, как у вас, у москвичей, – продолжал наяривать я, – а у нас в Питере так давно заведено, еще с императорской Александринки, что партнерши писают по полной при первом же удобном случае. Пачку задирают и писают. В старые Александринские времена у нас в театре даже специальные служители были, они с горшками за примами ходили. Как примы за кулисы выбегут, так им горшок и подставляют. Такая давняя у нас питерская балетная традиция существует. Театр, он ведь традициями славен.

Я нес всю эту чушь плавно, практически не сбиваясь, а главное, мне самому нравилось, как виртуозно бегает по клавишам балетной темы моя разухабистая, ошалевшая от избытка алкоголя фантазия. А вот нравится ли она девушкам, я точно не знал, хотя они пока не хамили и на помощь никого не звали.

– Так и мы с Катькой договорились… это я про Лопухину… что она облегчается при каждом удобном случае. А тут в третьем акте па-де-де с ней танцуем, ну и требуется ее там в соответствии с хореографией от груди вверх рвануть на одной правой. Тужусь я и чувствую, что тяжеловата она, особенно для одной правой. «Ты чего?» – шепчу я ей незаметно от публики. А она в ответ: «Да я газировочки в перерыве выпила. А переработать еще не успела. Пыталась, но никак выписать ее не смогла». Но я-то чувствую, вытягивая ее правой, что мы с Катькой в беду попали, там через два батмана у меня еще одна поддержка, и мне ее одной левой полагается тягать. А левая у меня, если честно, не такая рабочая, как правая. Да знаю я, знаю, работаю над ней по полной, – отмахнулся я от открывших было рты солисток. – Можно, конечно, было руку сменить, но вы же понимаете, от подмененных рук весь рисунок танца запросто рассыпаться может. И не посмел я. Как взялся левой за наполненный газировочкой Катькин животик, так сразу же почувствовал – не вытяну. Ну, а что делать, не подводить же дирекцию, художественного руководителя, а главное, целый оркестр с дирижером во главе? Вот так на одной силе воли Катьку и тяганул. Вырвал я ее, значит, на прямую руку, но что-то в боку все же повредилось, не то мышцу надорвал, не то еще чего. Так что я сейчас на бюллетене, вот к вам в Москву и удалось махнуть. К тому же Елизавета Аркадьевна звала…

Наконец я умолк, правдоподобие рассказа меня больше не беспокоило, стилистика увлекла куда сильнее. Пока мастерил сюжет, я уже сам с головой, без остатка погрузился в балетный мир – даже в оркестровую яму, даже в Катькин стаканчик с газировочкой. Но не в этом ли главная задача рассказчика, не в максимальном ли проникновении?

– Ну, как прозвучало? – поинтересовался я, сменив простодушное выражение балетного ленинградца на лукавую физиономию совершенно не балетного москвича. – Достоверно? Правдоподобно?

Тут они не выдержали и, последовав за моей метаморфозой, преобразились сами. В полный голос не засмеялись, как обычно смеялась Милочка, но балетная, сформированная годами занятий и репетиций отморозка все же сошла, и они вдруг стали обычными, милыми, московскими девчонками со стройненькими, ладненькими фигурками. Хотя, на мой вкус, чересчур худощавыми.

– В деталях ты прокололся, – объяснила мне солистка с более резким голосом. – А так, в целом, в тему попал.

– Особенно про газировочку, – добавила ее коллега.

– Но вообще прикольно, – подбодрила меня первая. – Ты вообще кто, что с рукой на самом деле?

– Да это неинтересно, скучная история, – отмахнулся я правой рукой.

– А как здесь оказался? – снова поинтересовалась громкая солистка. Видимо, она была побойчее.

– Да так, по блату, – снова ушел я от ответа в неопределенность.

Потом я произнес тост за их тяжкий балетный труд, за красоту движения и эстетику человеческого тела, особенно женского. И мы выпили, конечно, они своего легкого, светлого из длинных бокалов, я же чего-то намного более темного и тяжелого.

– Вы же, говорят, в тридцать пять на пенсию выходите, – проявил я осведомленность в трудовом балетном законодательстве.

– Если доживем, – кивнула солистка с громким голосом.

– Да вы уж, сделайте милость, доживите. И доживите в полнейшем собственном удовольствии, – пожелал я им, и оказалось, что мое скромное пожелание вполне подходит для второго тоста.

От торопливого двойного возлияния улегшийся было хмель вновь взыграл во мне и потребовал продолжения праздника, ведь, в конце концов, именно на празднике я и находился. Пусть на чужом, но какая разница.

– Ну, спасибо, девчонки, – уже совсем фамильярно обратился я к солисткам. – Вы такие милые, такое удовольствие мне доставили. Другие бы, глядишь, за милицией побежали, а вы терпеливые оказались, все внимательно выслушали. А я с вами оторвался по полной, помистифицировал, преобразился, пожил чуть-чуть чужой, балетной, ленинградской жизнью. А для меня это, знаете, и хлеб, и соль, и вода родниковая.

– Да нет, это ты нас порадовал, – ответила комплиментом на комплимент девушка с громким голосом, а вторая, которая с глубоким, только кивнула и опустила глаза. Возможно, она ожидала от меня еще баек, но я вынужден был ее разочаровать.

– Ладно, – кивнул я им, – вы тут отдыхайте. – И я протянул руку, и дружески сжал чуть повыше локотка девушку с опущенными глазами. Так как это единственное место, которое дозволено пожимать малознакомому человеку. Там у нее, кстати, оказалось крепко, почти каменно, такой плотности от хрупкого, изящного предплечья трудно было ожидать.

52
{"b":"228951","o":1}