ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Как устроена экономика
Невероятные женщины, которые изменили искусство и историю
Муми-тролли и новогодняя ёлка
Мастер иллюзий
От планктона до акулы. Уроки офисной эволюции для амбициозных
Черный лебедь. Под знаком непредсказуемости
Офсайд 3
Призраки Сумеречного базара. Книга вторая
Бансу
A
A

Он не знал, куда именно ему следовало смотреть. На какое дерево или его часть? На ствол или крону? Или в те места, где деревья, фехтуя, смыкали окончания ветвей?..

Но скоро он нашел ответ на эти вопросы — его глаза сами отыскивали то, что показывал лес; и манипуляция листьями и ветвями, походила на пластичные тени умелых рук, что соединяются в световом пятне в животных, в людей, в вещи; подобно тому, как каждый палец и запястье скрывали за собою целые мириады пальцев и запястий, также и лист, и ветка дерева обращались в созвездия листьев и в паутину из веток. А может быть даже листья и ветви скрывали за собою мириады пальцев и запястий, потому как снова показывали они ребенку людей, которые были и которые еще будут через многие, многие века и тысячелетия. Точно зеркальные створки, могущие украсть любой фрагмент того, что в них отражается, листья то ловко поворачивались ребром, то прогибались, то разрывались на кусочки самой необычной формы, — лишь бы изображение выглядело как можно более натуралистично, — а ветви верховенствовали над ними, доходя, порой, до самого крайнего произвола. Мальчик видел, как удлинялась линия жизни на руке каждого человека — изображавшие ее черенки листьев складывались друг с другом — постепенно она стала такой длинной, что целиком и полностью опутала людей, превратив их в мумии, а в этом состоянии они уж точно не могли бы сотрудничать со смертью. Хлорофилловые пятиконечные звезды над головами людей расправили углы, превратившись в камни, до которых можно было не только достать рукой, но при этом даже не обжечься. И сквозь всю эту полифонию изумрудной графики, которой дышал лес, тут и там проглядывало сангиновое небо.

Единственное, что оставалось неизменным по ходу всего путешествия — мальчик должен был поворачивать голову вправо и смотреть на знак гармонии, нарисованный на стене одного из близстоящих домов, — ровно тогда, когда мать и сестра предупреждали его об этом, — смотреть, как видоизменялся этот знак по мере продвижения вперед или соскальзывания назад. Нижняя, черная с белым кружком часть знака нарисована была на каменном выступе из фундамента, верхняя, белая — на самой стене дома, — вот почему знак мог сомкнуться и принять обычную форму лишь тогда, когда наблюдатель стоял прямо напротив него; но чуть стоило отойти в сторону, и половинки расходились. Подспудно мальчик догадывался, что если половинки разойдутся слишком сильно, он сорвется и полетит вниз. («Слишком сильно», вероятнее всего, означало следующее: верхняя половина уйдет влево или вправо до такой степени, что ее прямое основание, смотрящее вниз, не будет иметь общей части с прямым основанием, смотрящим вверх, у нижней половины; или, может быть, мальчик увидит между основаниями «крышу» выступа из фундамента, но этого следовало опасаться меньше, потому как расстояние между памятником и домом было все же значительным.) Но он то и дело признавался себе, что если бы мать и сестра не подсказывали ему смотреть на гармонию (или, скорее, на то, что могло ею оказаться), он часто забывал бы это делать.

Почему? Неясно.

И вот мальчик опять соскользнул, хотя вроде бы делал все правильно: и ноги ставил четко, плотно прижимая носки ботинок так, чтобы ненароком не увидеть в полированной поверхности своего отражения, и тело держал в равновесии, и смотрел туда, куда нужно было, — не так, чтобы уж очень далеко соскользнул, и все же прилично; но каждый раз, когда ему, быть может, следовало испытать досаду, его зрение вдруг начинало затуманиваться, как в молоке, — белизна поглощала досаду. Порой на мальчика накатывала сильная усталость, и его двигала вперед лишь мысль о том, что если он все же заберется на памятник, его ждет коробка ванильных конфет, засунутая подмышку, или медяки, вставленные в каменную ушную раковину, но все же он не знал точно, какую получит награду, — тогда его ум посещало сомнение, но тут же мама и сестра начинали подбадривать и кричать, как же это хорошо, как прекрасно оказаться на вершине.

На вершине? Он вряд ли смог бы встать памятнику на голову, так что, вероятнее всего, имелось в виду сесть ему на плечи и постучать по ней ладонями, как по барабану.

Хотелось ли ему когда-нибудь, чтобы бордюр, по которому он двигался, превратился в лестницу? Если и да, тотчас же вспоминал он, что в лестнице ровно столько ступеней, сколько пожелает тот, кто идет по ней. Стало быть, вряд ли он сумел бы остановиться в своих желаниях, когда дошел бы до верхней грани куба, и не уступил бы соблазну уйти далеко в небо.

Как бы там ни было, в конце концов, он приноровился и соскальзывал уже не так часто и на меньшее расстояние, нежели то, которое удавалось ему преодолеть каждый новый раз, — и рано или поздно он должен был добраться до конца бордюра, вот он уже почти достиг его, — а потом ему еще нужно будет как-то развернуться; до сих пор он не представлял себе, как сумеет это сделать, избежав падения, но надеялся, что мать и сестра будут руководить его движениями: какую ногу следует поворачивать сначала, куда опираться рукой и т. д., а также, что не подведет и не разойдется в разные стороны знак гармонии. Ну а если его родные бросят его на произвол судьбы или он еще раньше упадет вниз или, наконец, не сумеет поймать руками каменное предплечье на подлокотнике кресла, что же, и здесь он спасен, даже если и не знает об этом сейчас, — у самой земли мальчика поймает его собственное тело, стоящее на плитах…

СУМРАКИ

В одно январское утро, морозное и темное, священник отец Николай, пятидесятилетний мужчина, опаздывал в церковь, где ему предстояло провести венчание. Церковь находилась в пригороде, минут тридцать по железной дороге, а сегодня как назло случилась поломка на линии, и когда священник, наконец, дождался поезда, времени у него оставалось совсем мало. Вагон набился до самой крайней степени — он смог протиснуться только в центр тамбура, не дальше; его зажали со всех сторон, снег на рясе скрипнул и быстро растаял от теплоты тел — белые хлопья остались только на плечах. Когда поезд тронулся, головы пассажиров сонно покачнулись, свет моргнул, а с синеющей улицы через запотевшие автоматические двери проникали и ложились на потолок четкие тени деревьев, в ветвях которых запутались и умирали фонари. И по мере того, как поезд набирал ход и все чаще слышался спотыкающийся стук колес, потолок быстрее и быстрее сбрасывал с себя вереницы теней, но тут же его опутывали новые, и никак не удавалось ему от них избавиться. Запах рельсового масла, до этого вполне ощутимый, даже резкий, ослаб.

Священник изловчился, задрал рукав и недовольно взглянул на часы. Что делать? Теперь уже ничего от него не зависело. Он невольно разглядывал прижавшихся друг к другу пассажиров. Некоторые закрыли глаза, и это успокаивало ему нервы, но все же он так и не мог до конца перебороть скопившийся осадок. Опоздать на церемонию венчания, где он одно из главных лиц, если не самое главное, — нет, это очень неприятно, тем более он лично договаривался с женихом, невестой и родственниками.

«Господи, помоги мне… чтобы все было хорошо… отче наш….»

Вдруг… нечто привлекло его внимание и оборвало молитву. Удивленно вскинув брови, священник смотрел на мужчину и женщину, которых он не сразу заметил: они стояли поодаль, возле самого выхода, стояли так близко друг к другу, что пушистая шуба женщины, белая, с хрустальными каплями влаги, мягко щекотала черную кожаную куртку мужчины. Тот закрыл глаза и один раз, устало облокотившись на железную стену, выпрямил спину, но эта поза показалась ему неудобной, и он подернул плечами и ссутулился. Голова женщины была повернута в сторону, и густые усы мужчины почти касались женской щеки, а дыхание мельчило локон ее прически на десяток отдельных волосков, и когда поезд неосторожно замедлит ход, а головы пассажиров опять сонно покачнутся, мужчина, потеряв равновесие, наверняка непроизвольно коснется губами ее бледной кожи. Но не это поразило священника.

«Это они? Нет, не может быть. Что они здесь делают? Не на поезде же решили ехать на собственную свадьбу. Да и живут они, кажется, в пригороде, недалеко от церкви… и все же какое сходство! Поразительно! Если бы ее голова была повернута к мужчине, я бы уверился, что они знакомы, а так у них отсутствующие выражения лиц, и именно поэтому, мне кажется, я вижу уже меньше сходства, чем есть на самом деле. Нет, это не они. Исключено!»

12
{"b":"228972","o":1}
ЛитМир: бестселлеры месяца
Простая сложная игра глазами профессионала
Кровь на Дону
Выжить вопреки
Кронштадтский детектив
Словарь для запоминания английского. Лучше иметь способность – ability, чем слабость – debility.
Медитация для скептиков. На 10 процентов счастливее
Мне все льзя
Легенда о Первом Дзёнине
Нечто из Норт Ривер