ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Когда речь идет о советских мошенниках, самым примечательным, помимо их проницательности в качестве наблюдателей социальных практик и ловкости в манипулировании этими практиками, мне кажется то, как на них реагировали остальные люди. В 1920-1930-е гг. фигура афериста, судя по всему, необычайно занимала воображение населения СССР. Мало того, что из всех советских литературных героев Остап Бендер пользовался у читателей самой большой популярностью (хотя значение этого факта тоже не стоит недооценивать), — но и похождения реальных мошенников привлекали большое внимание, часто с оттенком восхищения, со стороны журналистов и даже официальных лиц[250]. Граница, которая, по идее, должна четко отделять мошенников от писателей, журналистов и других предположительно законопослушных граждан, стала странно расплывчатой. Журналист Гарри прикидывался жуликом; писатель Паустовский вел себя как аферист. С другой стороны, Ильф и Петров не только заставили своего Бендера в «Золотом теленке» изображать писателя, но и всячески постарались показать, что он владел советскими газетными штампами лучше профессионалов[251], а реальный мошенник Громов в завершение своей карьеры притворился (или действительно стал?) писателем и на этом основании просил о смягчении наказания[252]. Как будто в сознании и писателей, и мошенников манипулятор человеческими душами (специальность мошенника) оказался неотличим от «инженера человеческих душ» (задача советского писателя)[253].

Такое слияние ясно показывает, что советская литература о плутах тоже имела подрывной аспект, тенденцию переворачивать с ног на голову общепризнанные иерархии и ценности и высмеивать официальные дискурсы, характерную для данного жанра. Но это еще не все: советские мошенники, виртуозы самосотворения, занимали свое место в великом революционном и сталинском проекте перековки человека и общества. Конечно, в строгом смысле слова Бендера вряд ли можно назвать Новым Советским Человеком — но кто был таковым в обществе Старых Досоветских Людей, старавшихся пересотворить себя? Находя скучным строить социализм{650}, Бендер и его собратья-мошенники демонстрировали примеры строительства своего «Я». И это заставляет нас внимательнее присмотреться к самой метафоре строительства, ключевой для довоенного сталинизма. Не являлось ли притворство, специальность мошенников, ее оборотной стороной?

ГЛАВА 14.

ЖУЛИК-ЕВРЕЙ[254]

В очерках о мошенниках, которыми изобиловали советские газеты 1930-х гг., вопрос об их национальной принадлежности не поднимался. Иногда тот или иной мошенник носил русскую или украинскую фамилию, иногда — еврейскую или грузинскую, но репортеры редко заостряли внимание на их национальности и никогда (во всяком случае в статьях, которые я читала) — если речь шла о еврее (или о ком-то похожем на еврея)[255]. Однако мы не можем на этом основании предположить, что русские читатели не усматривали никакой связи между «жуликоватостью» и еврейством. Литературная традиция изображения евреев-мошенников (главным образом еврейскими писателями) существовала с 1920-х гг. Например, Каверин прямо называет своего вымышленного героя-налетчика Барабана евреем{651}. В реальной жизни также попадались известные мошенники еврейской национальности, стоит вспомнить историю Громова, урожденного Гриншпана (не освещавшуюся в прессе тех лет). И прежде всего был Остап Бендер, герой двух самых популярных литературных произведений довоенной советской эпохи. У Ильфа и Петрова о нем говорится только, что он «сын турецко-подданного», но читатели, как правило, считали его одесским евреем; вероятно, таковым он представлялся и самим авторам[256].

Исследование вопроса о национальности Остапа Бендера могло бы остаться не более чем интересным примечанием к рассказу о мошенниках в сталинскую эпоху, если бы не тот факт, что после войны, в обстановке роста официального и народного антисемитизма, вылившегося в «дело врачей», тема еврейства не зазвучала под сурдинку в официальных сообщениях о мошенниках, в частности во время кампании против «ротозеев» в советском аппарате, которая была развернута одновременно с «делом врачей» в начале 1953 г. Притворство — основной прием мошенников, подразумевал новый дискурс, характерно и для евреев; евреи умнее русских, и именно русские обычно становятся жертвами двуличности мошенника/еврея. В этой главе я постараюсь нащупать точку соприкосновения сюжета о советском мошеннике с антисемитизмом в послевоенные годы.

Самозванство и мошенничество в послевоенный период

Учитывая, какой хаос произвела война, расцвет всевозможного жульничества, мошенничества и самозванства после ее окончания был практически неизбежен. За годы войны пропало или погибло множество личных документов, в том числе целые собрания городских записей о рождениях, смертях и браках. В архивах прокуратуры и милиции содержится немало донесений о поддельных паспортах и прописках или о настоящих документах, полученных в соответствующих инстанциях за взятку{652}. Привычные с довоенного периода формы жульничества и самозванства в первые послевоенные годы получили широчайшее распространение, однако произошло некоторое явное смещение акцентов, появились новые темы. Чаще, чем до войны, стали подделываться дипломы об образовании, махинации на стыке официальной и неофициальной экономик также переживали очевидный подъем. Самозванцы освоили новый жанр, прикидываясь героями и инвалидами войны.

Популярность афер с использованием фальшивых дипломов в послевоенный период, несомненно, связана с тем, что квалификация любого рода резко повысилась в цене и возрос престиж университетского образования[257]. Мошенники регулярно выдавали себя за инженеров{653}, врачей{654} и других специалистов{655}. Разумеется, подобное явление существовало и до войны, о чем свидетельствует дело Громова, — но тогда в промышленности трудилось столько инженеров-«практиков», что прикинуться инженером, как поступал Громов, было достаточно легко, не беспокоясь о приобретении фальшивого диплома[258]. После войны поддельный документ начинает играть главную роль, поскольку работодатели, по всей видимости, стали настойчивее требовать официальных дипломов.

Подача просьб и ходатайств, лично или в письменной форме, была прочно укоренившейся социальной практикой и до, и после войны[259]. Случайно или нет, но в послевоенные годы мы находим больше сообщений о мошенничестве, связанном с личным ходатайством — когда проситель сам приходит изложить свое дело в государственное учреждение или посылает кого-то вместо себя. Депутаты Верховного Совета регулярно получали просьбы от граждан, и им вменялось в обязанность решать проблемы своих избирателей вместе с соответствующими ведомствами. В 1947 г. предприимчивый жулик З. Д. Лаврентьев увидел возможность извлечь выгоду из этого обычая. Представляясь депутатом Верховного Совета РСФСР, Лаврентьев давал понять, что может — за определенную плату — помочь гражданам подать жалобу и добиться удовлетворения их претензий в советских инстанциях. Его арестовали, когда он в сопровождении своих клиентов явился в приемную заместителя прокурора г. Москвы и потребовал пересмотреть уголовные дела против них, размахивая депутатским значком (не в силах, однако, каким-либо иным образом подтвердить свои полномочия){656}.

вернуться

250

Увлечение журналистов темой мошенничества особенно заметно в «Известиях» середины 1930-х гг., когда газетой руководил Бухарин.

вернуться

251

См. составленные Бендером словарь обязательных «советских» слов и выражений и образцы написания произведений в разных жанрах, в том числе газетной передовицы и очерка-фельетона: Ильф И., Петров Е. Золотой теленок. С. 264-267.

вернуться

252

Находясь в тюрьме, Громов написал пьесу и послал ее Вышинскому. Тот передал рукопись Льву Шейнину (фигура, уже знакомая нам в связи с темой мошенников), который, в свою очередь, направил ее на оценку в Союз писателей. См.: Alexopoulos G. Portrait of a Con Artist as a Soviet Man. P. 785-788.

вернуться

253

См. заявление Бендера: «Я невропатолог, я психиатр. Я изучаю души своих пациентов» (Ильф И., Петров Е. Золотой теленок. С. 59).

вернуться

254

Эта глава представляет собой дополненный вариант последних разделов статьи: The World of Ostap Bender: Soviet Confidence Men in the Stalin Period // Slavic Review. 2002. Vol.61. No. 3. P. 546-557.

вернуться

255

Если в газетных очерках о мошенниках 1930-х гг. и назывались фамилии (что случалось нечасто), они редко бывали еврейскими (исключение представляет Халфин: см. выше, с. 312-313). То же самое относится к рассказам в «Записках следователя» Шейнина (М., 1965), многие из которых впервые публиковались в газетах. Вполне возможно, что в 1920-1930-е гг. журналисты избегали приводить в своих статьях о мошенниках явно еврейские фамилии, дабы не способствовать закреплению антисемитских стереотипов.

вернуться

256

Относительно «турецких корней» Бендера М. Одесский и Д. Фельдман пи-шут в комментариях к роману «Двенадцать стульев» (Ильф И., Петров Е. Двенадцать стульев. Первый полный вариант. М., 1997. С. 467): «Ссылка на турецкое подданство отца не воспринималась современниками в качестве указания на этническую принадлежность героя. Скорее, тут видели намек на то, что отец Бендера жил в южнорусском портовом городе, вероятнее всего — Одессе, где многие коммерсанты, обычно евреи, принимали турецкое подданство, дабы дети их могли обойти ряд дискриминационных законоположений, связанных с конфессиональной принадлежностью, и заодно получить основания для освобождения от воинской повинности». Оба автора романов о Бендере родились в Одессе — городе, известном как центр и еврейской культуры, и еврейской преступности, правда, евреем был только Ильф (Курдюмов А. А. В краю непуганых идиотов: Книга об Ильфе и Петрове. Париж, 1983. С. 59). Рэчел Рубин пишет, что Бендер, «по- видимому, еврей», указывая, что «некоторые критики прямо называют Бендера евреем или полуевреем, а некоторые обходят этот вопрос»: Rubin R. Jewish Gangsters of Modern Literature. Urbana; Chicago, 2000. P. 47, 154 (n. 78).

вернуться

257

В этой связи интересно отметить, что в 1945 г. было написано постановление об учреждении специального значка, который выпускники университетов могли носить на груди, как военную медаль, см.: ГА РФ. Ф. 7523. Оп. 65. Д. 381. Л. 3-4. Политбюро, по-видимому, приняло это постановление 29 августа 1945 г., см.: Политбюро ЦК РКПб)-ВКП(б). Повестки дня заседаний. М., 2001. Т. 3. С. 398 (№ 227). (Благодарю Марка Эделе за последнюю ссылку.)

вернуться

258

Фактически диплом — почти единственный документ, который Громов, видимо, не дал себе труда подделать. См.: Alexopoulos G. Portrait of a Con Artist as a Soviet Man // Slavic Review. 1998. Vol. 57. No. 4. P. 778.

вернуться

259

О письменных просьбах и ходатайствах см. гл. 9.

76
{"b":"229088","o":1}