ЛитМир - Электронная Библиотека

В 1983 году в той же Одессе была защищена кандидатская диссертация по творчеству Катаева, где об «Алмазном венце» говорилось так: «В. Катаев стремится вернуть читателю, нашим современникам память о поэтах той поры, своих друзьях и соратниках, причем рассказать о них без приукрашивания»[34].

Разительно контрастирует с этой оценкой памфлет Майи Каганской «Время назад!», опубликованный в «тамиздатском» «Синтаксисе»: «…каинова печать на катаевском лбу проступает куда более явственно, чем алмазный нимб над его головой»[35].

«Самиздат» также отозвался на книгу Катаева волной возмущенных открытых писем и критических откликов. Пример далеко не самого резкого из них — статья Б. М. Сарнова «Величие и падение „мовизма“» 1978 года, которую ее автору довелось напечатать лишь многие годы спустя: «Немало хвалебных и даже восторженных слов можно сказать о прозе Валентина Катаева — о ее словесном изяществе, яркой метафоричности, несравненной пластической выразительности. Одного только о ней не скажешь: она стоит на крови и пророчестве. Пророческий дух русской литературы Катаева не коснулся. И только поэтому (а вовсе не потому, что он в благополучии дожил до глубокой старости) в том воображаемом „пантеоне бессмертных“, куда он справедливо поместил всех героев своей книги, для него самого вряд ли могло найтись место»[36]. Сходный упрек был предъявлен Катаеву «самиздатским» автором (М. Волховским) по поводу его следующего произведения — «Уже написан Вертер»: «Я обещал выделить малую толику правды из катаевского сновидения. Она, прежде всего, в чувстве брезгливости, с которым закрываешь эту книжку некогда честного журнала <…> Работа Поисков и Памяти требует не только элементарной научной добросовестности, но и того НРАВСТВЕННОГО МАКСИМАЛИЗМА, который неведом Катаеву»[37].

В «самиздатском» машинописном журнале «Сумма», выходившем в 1979–1982 годах в Ленинграде, злую пародию на произведение Катаева поместил известный, литературовед В. Я. Лакшин, лично задетый в «Венце»[38]. В этой пародии высмеивалось характерное для романа частое цитирование чужих стихотворений, а также обрывочность повествования и обилие легко разгадываемых «псевдонимов»: «Гусарик, глядя поверх собеседника презрительным взглядом, впервые прочитал свои звонкие, немного фельетонные <…> строфы: „дух изгнанья летел над грешной землей, и лучших дней воспоминанья, и снова бой. Полтавский бой!“ Цитирую по памяти, не сверяя с книгой, — так эти стихи запомнились мне, так они, по правде говоря, лучше звучат и больше напоминают людей, которых я забываю»[39].

III

Уже из приведенных откликов на «Алмазный мой венец» вполне очевидно, что основная полемика развернулась вокруг отношения Катаева к персонажам своего произведения и (шире) — о степени соответствия событий, описанных в романе, реальным фактам литературного быта конца 1910-х — конца 1950-х гг.

Сам Катаев ясности в этот вопрос не внес. В одном из интервью он заявил однозначно и категорично: «…все — правда <…> Все, что я написал, за каждое слово я могу отвечать»[40]. В другом — автор «Алмазного венца» воспользовался куда более обтекаемыми и осторожными формулировками: «У меня была своя задача — написать книгу о Революции, о людях, которые безоговорочно приняли Революцию и вращались в ее магнитном поле. И еще я считал своим долгом говорить правду, такую, как я знал <…> Это свободный полет фантазии, основанный на истинных происшествиях, быть может, и не совсем точно сохранившихся у меня в памяти. В силу этого я избегал подлинных имен и даже выдуманных фамилий»[41].

Одна из целей нашего комментария как раз и состояла в возможно более доказательном и беспристрастном проведении границы на каждой конкретной странице «Алмазного венца» между «истинными происшествиями», описанными Катаевым, и «свободным полетом» его фантазии[42].

Пусть несколько запоздало, мы стремились отозваться на призыв О. и В. Новиковых из их юбилейной статьи «Зависть. Перечитывая Валентина Катаева»: «…ученым малым и педантам стоит заниматься своим прямым делом — составлением комментариев к истинно веселым книгам, таким, как „Алмазный мой венец“»[43].

Мы сочли необходимым помимо прозвищ, имен, фактов и прямых цитат, встречающихся в «Венце», фиксировать и комментировать игровые катаевские ситуативные отсылки к классической и неклассической русской литературе: от «Обломова» Ивана Гончарова и «Женитьбы» Николая Гоголя до «Зависти» Юрия Олеши и «Денискиных рассказов» Виктора Драгунского. Ведь когда Катаев пишет в своем романе: «Ей было лет шестнадцать, а я уже был молодой офицер, щеголявший своей раненой ногой и ходивший с костылем под мышкой», то это он не столько правдиво изображает свои отношения с сестрой Юрия Олеши, сколько лукаво отсылает нас к лермонтовской «Княжне Мери». Это читатель и исследователь должны понимать.

В роли полноправной «героини» выступает в «Алмазном венце» Москва — ее архитектурный облик, ее прошлое и настоящее. Московские реалии произведения Катаева откомментированы Л. М. Видгофом.

Пользуясь случаем, приносим глубокую благодарность всем, кто щедро делился с нами своими знаниями, материалами и библиографическими сведениями. Особое и отдельное спасибо — В. Беспрозванному, Н. А. Богомолову, М. Боровиковой, Стефано Гарзонио, А. И. Ильф, Л. Ф. Кацису, О. А. Коростелеву, Е. Ю. Литвин, С. З. Лущику, Вл. И. Новикову, А. Е. Парнису, Е. В. и Е. Б. Пастернакам, Л. Рукману, А. Ю. Сергеевой-Клятис (составителю примечаний о Б. Пастернаке для данного комментария), А. Б. Устинову, И. Фрайману, Е. Л. Яценко, а также почившему «Гурийскому клубу» в лице А. А. Громова и М. И. Свердлова.

Цитаты из мемуарных и архивных источников в основном были приведены в соответствие с нормами современной орфографии и пунктуации.

Книга написана при финансовой поддержке Министерства образования РФ, грант для поддержки аспирантов, шифр гранта А03–1.6–8. Посвятить свою книгу мы бы хотели светлой памяти Семена Израилевича Липкина.

Мария Котова
Олег Лекманов

Комментарий к роману В. П. Катаева

«Алмазный мой венец»

1. …таким образом, оставив далеко и глубоко внизу февральскую вьюгу <…> мы снова отправились в погоню за вечной весной… — Описывается путешествие Катаева (далее К.) с женой в Европу в 1974 г.

2. Думаю, что мне внушил идею вечной весны (и вечной славы!) один сумасшедший скульптор, с которым я некогда познакомился в закоулках Монпарнаса, куда меня на несколько недель занесла судьба из советской Москвы.

Он был знаменитостью сезона. В Париже всегда осенний сезон ознаменован появлением какого-нибудь гения, о котором все кричат, а потом забывают.

Я сделался свидетелем недолгой славы Брунсвика. Кажется, его звали именно так, хотя не ручаюсь. Память мне изменяет, и я уже начинаю забывать и путать имена. — Прототипом Брунсвика послужил всемирно известный ваятель, уроженец Смоленска, Осип (Иосель Аронович) Цадкин (Zadkine) (1890–1967), с 1909 г. проживавший в Париже (по адресу: 100 bis rue d’Assas). См. реплику К. о том, что образ Брунсвика в романе «Алмазный мой венец» (далее: «АМВ») «навеян образом парижского скульптора Цадкина» (Сов. культура[44]). Автор многочисленных монументальных скульптур (одна из самых знаменитых — «Большой Орфей» в парке Миддельхейм в Антверпене, 195(5 г.), Цадкин, как и К., в Первую мировую войну добровольцем ушел на фронт. Как и К., он на войне был отравлен газами. Парижскую мастерскую Цадкина К. посетил в 1931 г. С другой стороны, творческая задача, которую ставит перед собой катаевский «сумасшедший скульптор», заставляет счесть его — пусть неполным, но alter ego автора произведения «Алмазный мой венец»: по-видимому, не случайно фамилия «Брунсвик» звучит сходно с фамилией «Брунс» (под этой фамилией в романе «Двенадцать стульев» выведен сам К., о чем упоминается на страницах «АМВ»), Фигура некоего Брунсвика, изваянная из камня, наряду с другими 30 скульптурами украшает пражский Карлов мост. Согласно разысканиям Ю. К. Щеглова, «фамилия „Брунс“, видимо, одесского происхождения» (См.: Щеглов Ю. К. Комментарии // Ильф И., Петров Е. Двенадцать стульев. М., 1995. С. 629).

вернуться

34

Шевченко И. Повести В. Катаева 60-х-70-х гг. и проблема совр. лирической прозы: АКД. Одесса, 1983. С. 14.

вернуться

35

Синтаксис., 1979. № 3. С. 106.

вернуться

36

Октябрь. 1995. № 3. С. 190.

вернуться

37

Архив общества «Мемориал». Материалы самиздата. Вып. № 34/81. 11 сентября 1981 г. С. 12.

вернуться

38

См. § № 215 нашего комментария.

вернуться

39

Цит. по: Лакшин В. Мовизма осень золотая // «Сумма» — за свободную мысль. СПб., 2002. С. 304.

вернуться

40

См.: Земскова Т. С. Писатель в нашем доме. Заметки тележурналиста. М., 1985. С. 231.

вернуться

41

Литературная газета. 1984. 7 ноября. С. 4. Ср. с «адвокатскими» рассуждениями А. М. Кузнецова о «праве писателя на свое отношение к прототипам» «Алмазного венца» (Кузнецов А. М. Единство в многообразии (Творчество Валентина Катаева) // Катаев В. П. Собр. соч.: в 10-ти тт. Т. 1. М., 1983. С. 23–24).

вернуться

42

Важным методологическим подспорьем для нас послужила классическая работа Ю. М. Лотмана, которая (может быть — не случайно) была впервые напечатана через год после первой публикации произведения Катаева (см.: Лотман Ю. М. К проблеме работы с недостоверными источниками // Временник Пушкинской комиссии, 1975. Л., 1979. С. 93–98; также см.: Иванов Вяч. Вс. Жанры исторического повествования и место романа с ключом в русской советской прозе 1920–1930-х годов // Иванов Вяч. Вс. Избранные труды по семиотике и истории культуры. Т. 2. М., 2000.

вернуться

43

Новый мир. 1997. № 1. С. 222; о проблемах, связанных с комментированием поздних катаевских текстов, см.: Фельдман Давид. Проблема реального комментария: почти правда, почти вся, далее — по тексту… // Новый мир. 2000. № 5.

вернуться

44

Список условных сокращений помещен в конце комментария /В файле — раздел «Условные сокращения, принятые для комментария» — прим. верст./.

3
{"b":"230010","o":1}