ЛитМир - Электронная Библиотека

12

— Ох нет, я ненавижу деревенскую жизнь.

Покупательница не верила своим ушам: цветочница, которая терпеть не может поля и луга?

Ксавьера продолжала:

— Деревня — это же отвратительно! Повсюду земля, и, во-первых, там некрасиво, во-вторых, если жарко, она пылит, если дождик, то там грязь… Ну прелесть просто. Да еще запахи… Навоз и сырость! И всякая гадость, которая гниет себе просто так, где попало, и всегда может ударить вам в нос. Вы говорите о «восхитительном пейзаже», а мне больше всего хочется крикнуть: «Сматываемся!» Не говоря уж о том, что там ветер, комары, пчелы, летучие мыши, пауки, слепни. Спокойнее американскому солдату в плену у афганских талибов, чем мне — в деревне. Деревня — ужас!

— Но все-таки, Ксавьера, там же природа, флора…

— Вот именно, вы сами все сказали: флора! Тут, у меня в магазине, — это цветы, а в деревне — точно, флора! Что вообще такое значит «флора»? Неизвестно что, неизвестно где… Вот скажите, вас раздражают, скажем, одуванчики, раскиданные по лугу как придется? А маки у канавы — как вам кажется, это красиво? Вы вообще когда-нибудь собирали букет из полевых цветов? Это удовольствие от силы минут на двадцать… Пока вы их не поставите в воду, они будут выглядеть измученными, повесят головки и будут клевать носом, а еще и цвет потеряют. На самом деле они будут просто умирать у вас на глазах. В рекламных лозунгах — свой обман. «Полевые цветы, — это звучит надежно, солидно, — местный продукт». Но на самом деле все это просто маркетинговый ход, мадам, потому что полевые цветы никому не нужны, никуда не годятся и хорошо стоят, только пока они в поле! Даже само слово «цветок» здесь неуместно. Ведь у полевых цветов лепестков маловато, и они крохотные, никакущие, а так, только стебель и листья — не то, из-за чего люди покупают цветы… Это как если бы я предложила вам пожевать ствол и ветви яблони вместо яблок — вы бы на меня рассердились и были бы совершенно правы!

— Ксавьера, послушать вас, так все цветы, которые у вас здесь, вообще не были придуманы самой природой?

— Вот именно! Они родились вовсе не в деревне, а в питомнике. Вот и вся разница. Я продаю вам не цветочки, которые вы можете сами подобрать с земли, а произведения искусства, продукты человеческого труда, бриллианты, которые веками терпеливо и целенаправленно гранили и полировали искусные ремесленники. Недостаточно присесть на корточки, чтобы получить красивые цветы. Так же как недостаточно связать вместе стебельки, чтобы получилась композиция из цветов.

— Ну конечно…

— Попробуйте-ка наполните вазу первоцветами или фиалками, этими карликами, которые хорошо стоят только в блюдечке. Собирайте букеты из чертополоха — на здоровье! Хотя ладно! Зря я стараюсь, толку все равно не будет. Люди забыли цену вещам. Цивилизация близка к закату, вот уйду я на пенсию, а вы пойдете собирать одуванчики в нашем сквере, прекрасные желтые одуванчики, сбрызнутые собачьей мочой и украшенные пометом попугаев. А ничего лучше вы и не заслуживаете. Никто!

— Ксавьера, я даже не думала, что вы придете в такое состояние просто оттого, что я пригласила вас съездить в деревню.

— Мое состояние? Да что вы знаете о моем состоянии!

— Ну, вообще-то я слышала, что у Ориона проблемы со здоровьем… Альцгеймер, кажется?

— Альцгеймер — просто тьфу по сравнению с тем… Ох, простите, мадам Риклуэ, я плохо себя чувствую.

Ощутив тяжесть в мочевом пузыре, Ксавьера прошла в подсобные помещения, облегчилась, а потом, вместо того чтобы вернуться в магазин, уселась на продавленное кресло и решила остаться там. «Какая дурацкая работа! Метать бисер перед свиньями, нет уж, спасибо!» — сердито провозгласила она.

А покупательница осталась в магазине одна, и никто ею не занимался, потому что Орион был на доставке, а Ксавьера исчезла. Она подумала, подождать немного или уйти, с тоской посмотрела на цветы, которые собиралась купить до того, как Ксавьера начала свою гневную речь, и крикнула:

— Ксавьера, с вами все в порядке?

Ей никто не ответил.

— Ксавьера, мне нужен букет, я иду к друзьям.

Из глубины подсобок раздался громогласный вопль:

— Зайдите через полчаса! Орион вернется.

Дама кивнула, сомневаясь, что стоит возвращаться сюда снова: каждый раз, когда она заходила в этот магазин, ей казалось, что она подвергается смертельной опасности. Поскорее бы поблизости открылся другой цветочный!

Услышав звон колокольчика, означающий, что клиентка ушла, Ксавьера вздохнула с облегчением. Бог с ними, с потерянными деньгами, не станет она унижаться ради нескольких евро. Если повезет, эта Риклуэ встретит Ориона, а он-то всегда добренький, обслужит ее и кассу пополнит.

— Нет, ну какой придурок!

Ксавьере было уже лучше. После смерти Северины она лечилась гневом. На похоронах она упала в обморок от горя, но это состояние надолго у нее не затянулось. Услышав о самоубийстве, Ксавьера была ошарашена: только тут она поняла, в каком беспредельном отчаянии жила Северина, никогда раньше Ксавьере не приходило в голову, что подруга может до такой степени ненавидеть свою жизнь. Она стала думать, не виновата ли в этом она сама: если бы она не выгнала Северину в ту грозовую ночь, отправилась бы та на злополучную крышу? Ответить на это было непросто. Да, Северина не покончила бы с собой сразу, но она все равно сделала бы это позже. Ксавьера не могла поверить, что одни лишь любовные переживания могли толкнуть Северину на самоубийство: если бы дело было в этом, Северина оставила бы ей какое-то сообщение. Ксавьера пыталась снять с себя вину: «Я не была причиной ее несчастья, скорее утешением или лекарством, потому что со мной она чувствовала себя лучше». Когда Ксавьера договорилась со своей совестью — как делают все люди, — на нее обрушилась буря чувств. Было ли причиной изменение гормонального фона или обстоятельства? Ее мучила нечеловеческая жалость к умершей подруге, ужасная ностальгия, когда ее скорбь достигла в день похорон высшей точки: она потеряла сознание.

Но долгая скорбь не соответствовала характеру Ксавьеры, она ведь была деятельной и предприимчивой. Поэтому она быстро сменила слезы на раздражение, тотальную злость на всех и вся. Больше ничто не вызывало у нее сочувствия: возмущение и гнев изгнали прочь ее тоску и снова наполняли ее жизнью.

Ребенок у нее внутри рос. Она уже могла называть это «ребенком», потому что убедилась, что у нее в животе действительно находится живое существо. Иногда, впрочем, она украдкой грела его руками, а иногда говорила с ним. Когда она это делала, то не чувствовала себя сумасшедшей, которая болтает с собственным животом, скорее ей казалось, что она приобщается к какой-то высшей мудрости. Очень странно…

По официальной версии, она все еще ничего не решила, потому что внешние события — самоубийство Северины, дело Бидермана — отвлекли ее от собственных дел. За этим круговоротом событий дата возможного аборта миновала; это показалось ей еще одним перстом судьбы — первым было само возникновение зародыша. По отношению к этой беременности она продолжала проявлять полную апатию. Впрочем, ведь вынашивание ребенка в этом и состоит: нужно просто оставаться пассивной.

Прозвонил колокольчик. Кто-то вошел в магазин. Она не реагировала. «Я слишком устала». Она даже задержала дыхание, чтобы ее не услышали.

— Есть здесь кто-нибудь? Эй? Есть кто-то?

Решительный настрой, звучавший в этом голосе, показывал, что его владелец не постесняется пройти в подсобки. Поэтому прятаться дальше не имело смысла.

Она вздохнула и вышла в магазин:

— Да, что вы хотели?

На нее удовлетворенно взирал невысокий полный мужчина в испачканном плаще:

— Здравствуйте, мадам. Я корреспондент «Европейской газеты» и «Арденнского ежедневника». Я бы хотел у вас…

— Нужен букет?

— Э-э-э… нет… но я бы хотел у вас узнать…

— Не стоит, месье, я продаю букеты, а не лапшу.

— Ну будьте так любезны. Это ведь просто вопрос.

118
{"b":"232160","o":1}