ЛитМир - Электронная Библиотека

Annotation

Опираясь на замечательный текст Жана-Люка Нанси, я хотел бы продолжить никогда не прерывавшиеся, но лишь изредка высказываемые размышления о требованиях коммунистов, о соотношении этих требований с возможностью или невозможностью некоего сообщества в такое время, которое вроде бы утратило о нем всякое понятие (но разве сообщество не находится за гранью разумения?), и, наконец, о языковом изъяне, отметившем такие слова, как коммунизм и сообщество (communaute): ведь мы догадываемся, что они обозначают нечто иное, чем что-то общее, присущее людям, осознающим свою причастность к какой-либо группе, коллективу, объединению, даже не будучи ее подлинными членами в какой бы то ни было форме.

Морис Бланшо

Неописуемое сообщество

Глава 1. Негативное сообщество

Глава 2. Сообщество любовников

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Морис Бланшо

Неописуемое сообщество

Неописуемое сообщество

Глава 1. Негативное сообщество

Сообщество тех, кто лишен сообщества. Ж.Б.

Опираясь на замечательный текст Жана-Люка Нанси, я хотел бы продолжить никогда не прерывавшиеся, но лишь изредка высказываемые размышления о требованиях коммунистов, о соотношении этих требований с возможностью или невозможностью некоего сообщества в такое время, которое вроде бы утратило о нем всякое понятие (но разве сообщество не находится за гранью разумения?), и, наконец, о языковом изъяне, отметившем такие слова, как коммунизм и сообщество (communaute): ведь мы догадываемся, что они обозначают нечто иное, чем что-то общее, присущее людям, осознающим свою причастность к какой-либо группе, коллективу, объединению, даже не будучи ее подлинными членами в какой бы то ни было форме[1].

Коммунизм и сообщество

Коммунизм, сообщество: термины эти и впрямь являются терминами лишь в той мере, в какой история и грандиозные исторические ошибки раскрывают нам их смысл на фоне катастрофы, превзошедшей масштабы полного развала. Опороченные или не оправдавшие надежд концепции перестают существовать, тогда как понятия, «неприемлемые» без их вольного или невольного самоотказа (что неравнозначно простому отрицанию), не позволяют нам отринуть их, или не признать. Хотим мы этого или не хотим, мы обращаемся к ним именно по причине их несостоятельности. Написав эту фразу, я вспомнил строки Эдгара Морена, с которыми могли бы согласиться многие из нас:

«Коммунизм — это главная проблема и основной опыт моей жизни. Я никогда не переставал узнавать самого себя в выражаемых им настроениях и всегда верил в возможность создания иного общества и иного человечества».[2]

Это незамысловатое утверждение может показаться наивным, но в его прямолинейности содержится вопрос, которого нам не обойти: почему? что это за возможность, так или иначе связанная с неосуществимостью? Утверждая, что равенство — это основа всякого подлинного сообщества и что о нем нельзя говорить, пока потребности всех его членов не будут удовлетворены в равной мере (требование само по себе минимальное), коммунизм имеет в виду не совершенное общество, а принцип «открытого» человечества, им же самим, в сущности, и порожденного, «имманентного» (по выражению Жана-Люка Нанси): имманентность человека по отношению к человеку, что предполагает также взгляд на него как на абсолютно имманентное существо, поскольку он является или должен стать целиком и полностью творением, собственным творением, а в конечном счете — творением всех; все, как говорит Гердер, должно быть произведено им — от человечества до природы (и даже Бога). Без остатка, до конца. Это и есть внешне безобидное начало самого зловещего тоталитаризма.

У этого стремления к абсолютной имманентности есть оборотная сторона: устранение всего, что могло бы помешать человеку (поскольку он равен самому себе и сам себя определяет) утвердиться в качестве чистой личностной реальности, тем более замкнутой в себе, чем она доступней для всех. Посредством своих неотторжимых прав личность утверждает свой отказ от любого другого происхождения, свое неприятие любой теоретической зависимости от других людей, которые будут рассматриваться не в качестве таких же личностей, то есть ее самой, повторенной бесконечное число раз, будь то в прошлом или в будущем, то есть существа в равной мере смертного и бессмертного: смертного в своей невозможности бесконечно длиться без самоотчуждения, бессмертного, поскольку его индивидуальность — это имманентная жизнь, сама по себе не имеющая конца. (Отсюда неопровержимость некоторых основных доводов Штирнера или де Сада.)

Требования общности: Жорж Батай

Эта взаимосвязь коммунизма и индивидуализма, осужденная самыми рьяными приверженцами контрреволюционной мысли (де Местр и т. д.), а также и Марксом, заставляет нас поставить под вопрос само понятие взаимосвязи. Но если взаимоотношения между людьми перестают быть отношениями Того же к Тому же и предполагают образ другого как нечто неустранимое и в равенстве своем диссиметричное по отношению к тем, кто его рассматривает, то тем самым навязывается совсем иной вид взаимоотношений, влекущий за собой иную форму общества, которое вряд ли можно назвать «общностью». Если же мы решим именовать его так, встанет вопрос, чем обусловлено мышление той или иной общности и, вне зависимости от того, существует оно или нет, не свидетельствует ли оно об отсутствии общности? Именно это случилось с Жоржем Батаем, который добрый десяток лет стремился — в мыслях и в реальности — к осуществлению требований общности, и в конце концов оказался, пусть не совсем в одиночку, лицом к лицу с отсутствующей общностью, всегда готовой превратиться в отсутствие общности. «Полный разлад (забвение всяких границ) есть закон отсутствия общности». Или: «Никому не позволительно принадлежать к моему отсутствию общности» (цитаты заимствованы из журнала «Против всякого ожидания»). Обратим внимание хотя бы на местоимение «мое»: каким образом отсутствие общности может считаться «моим» в том же смысле, в каком можно говорить о «моей» смерти, которая лишь разрушает всякую мою принадлежность к чему бы то ни было и в то же время возможность любого моего присвоения?

Не стану повторять рассуждении Жана-Люка Нанси, когда он показывает, что Батай «бесспорно достиг наибольших глубин в изучении судеб современной общности»: всякий пересказ неизбежно ослабляет и упрощает ход мысли, который можно изменить или даже целиком переиначить с помощью цитат из подлинного текста. Не следует, однако, упускать из виду что невозможно оставаться верным той или иной мысли, если не учитывать ее собственную неточность или изменчивость, благодаря которым она, оставаясь самой собой, не переставала становиться другой и отвечать иным потребностям: соответствуя либо историческим переменам, либо исчерпавшим себя экспериментам, которые нет смысла повторять. Потребности эти противились унификации. Нет спору, что примерно с 1930 по 1940 год слово «сообщество» поддается истолкованию легче, чем в последующие периоды, даже если публикация «Проклятой доли» и, чуть позже, «Эротизма» (где отдается предпочтение одной определенной форме общения) развивает почти аналогичные темы, которые не поддаются упорядочиванию (можно назвать и другие работы: неоконченный текст о «Верховной власти» и незавершенную «Теорию религии»). Можно сказать, что политические требования никогда не исчезали из его мыслей, но что требования эти принимали различные формы в силу внутренней или внешней необходимости. Первые же строки «Виновника» свидетельствуют об этом безо всяких оговорок. Писать под нажимом войны — это не значит писать о войне, а писать на ее горизонте, как если бы она была твоей подружкой, с которой ты делишь ложе (полагая, что она уделит тебе местечко, краешек свободы).

1
{"b":"232419","o":1}