ЛитМир - Электронная Библиотека

— Слава! — крикнули бояре кремлевские.

Зоркий Юрий отметил, что серпуховской воевода Акинф Федорович Шуба, скромно притаившийся в задних рядах, смолчал.

Отец сызнова обнял дядю Владимира и сказал, что сегодня человек этот, после великого князя старший в роду, сравнялся по заслугам Отечеству с самыми именитыми нашими государями, ибо новый порядок наследования — его добрая, благородная воля.

По окончании торжества всех ждал пир. Владимир Храбрый крепко сжал локоть Юрия:

— Что, брат, едем ко мне гостить?

Княжич впервые услышал от дяди обращение «брат». Но не задумался: мало ли говорится — брат, друг, милый мой, — как угодно. Он попросил родительского соизволения не присутствовать при застолье, ибо еще не собрался в дорогу, и легко был отпущен.

Дядька Борис укладывал путевой короб княжича. Будто бы он раньше точно знал о поездке.

— Кто тебе сказал? — спросил Юрий.

И услышал усмешливое:

— Сам докумекал. Еще бы! Двуродные братья, Серпуховской и Московский, заключили меж собой докончание. Храбрый навсегда стал именовать великого князя отцом, Василия старшим братом, тебя равным, Андрея же с Петром — младшими. Притом всех вас назвал наследниками.

Юрию стало яснее ясного: не просто так, а с особым, великим смыслом прозвучало к нему дядино обращение «брат». Как к равному!

— Все-то ты, дядька, знаешь да ведаешь! — похвалил он Бориса.

Тот сказал, не превозносясь:

— Имеющий уши да слышит, очи да видит, память да помнит… А кстати! — И покрутил залихватский ус. — Сон твой нынешний означает вот что: кто тебе мечом нанес раны, пролил твою кровь, — знай! — тот человек — верный твой слуга и оберегатель. Доверяй ему, всегда будешь на щите!

Княжич, не придавая значения столь нескромному толкованию, все же спросил Бориса:

— Отчего так ревностно услужаешь мне?

Тот ответил:

— Я — боярин звенигородский. Звенигород же со времен Калиты всегда дается в удел второму по старшинству наследнику. К нему же чаще всего присовокупляется мой родимый Галич. Стало быть, волею судеб ты — мой господин, будущий князь звенигородский и галицкий!

9

Юрий и боярин Семен Морозов, назначенный государем ему в спутники, возвращались верхами с гостин у Владимира Храброго. Охрана с коробами несколько поотстала. Учитель и ученик тоже не понукали коней, ехали, беседуя, ибо солнечный теплый день располагал к приятной неспешности. Москва уже давала знать о своей близости высокими колокольнями, блестящими маковками церквей. Вот и подградье с глухими тынами, застоявшейся грязью после недавних дождей.

— Чтой-то дым над каменным городом? — пригляделся княжич.

— Рухлядь жгут, — беспечно молвил боярин.

Старую рухлядь велено было жечь, дабы не плодить свалки на посаде. Еще какой-нибудь час и путники будут дома, как раз придет время для дневной трапезы. Княжич попридержал коня, дабы успеть закончить любопытную для него беседу. Речь шла все о том же дяде Владимире Серпуховском, их недавнем потчевателе. Отчего он так легко согласился с новым порядком престолонаследия, предложенным государем? В гостях об этом Юрий не заговаривал по стеснительности. Теперь же Морозов объяснил: Владимир Храбрый слишком умен. Понимает: никто из бояр московских не поддержит его. Государь Дмитрий Иванович ввел за правило награждать своих служебников вотчинами, то есть богатыми селами в потомственное держание, боярщинами в виде больших земельных наделов. Нет сомнений, что одаренные всегда и во всем поддержат дарителя. Какая уж тут дединность, отчинность?

Всадников нагнали крытые погребальные дроги, за коими следовали двое летних саней, одни с родичами, другие с плакальщицами. Юрий встрепенулся:

— Кто умер?

Морозов поравнялся с санями, затем вернулся.

— Мария Кейстутьевна, в иночестве Марфа.

— Жена Ивана Михайловича Тверского? — вскинул брови княжич. — Что она делала на Москве?

Морозов вновь нагнал погребающих. Воротясь, отрицательно повел головой:

— Нет, это мать нашего гостеприимна Владимира Храброго, жена Андрея Ивановича Серпуховского, давно умершего от язвы.

Юрий тяжело вздохнул:

— А ведь дядя, поди, еще и не знает. То-то мы со старой княгиней у него не виделись. Стало быть, она жила здесь?

— С давних пор, — подтвердил Морозов. — В основанной ею обители у церкви Рождества на рве. — И, помолчав, присовокупил: — Путаю я этих двух сестер. Обе — Марьи. Обе — инокини Марфы. Обе дочки литовского Кейстута… Однако в Кремле и впрямь, кажется, горит.

Они ехали уже по Тверской. Здесь повстречался не похоронно-плачный, а развесело-свадебный поезд, состоявший из многих карет, раскрашенных яркими красками.

— Князь Михайло Тверской, — разузнал Морозов, — женит сына на Москве у Федора Андреича Кошки. Обручались у свата, венчаться поехали в Тверь.

— Высоко сидит старый Кошка! — прицокнул языком Юрий.

— Высоко сидит, далеко глядит! — согласился боярин.

Разговор возвратился к вотчинам. Семен Федорович поведал, что сам стольный град Владимир с некоторых пор стал вотчиной государя Московского. Он и прежде доставался здешним князьям, но лишь по милости ханов. Через шестьдесят лет дарение превратилось в право. Владимир как бы прирос к Москве. Теперь и помину нет, чтоб им владел кто-либо иной…

— А все-таки это Кремль горит! — оборвал сам себя Морозов.

Больше сомнений не было: горело на Подоле! Над каменной кремлевской стеной — столб огня, окутанный дымом.

Княжич с боярином въехали через Тимофеевские ворота: прежде они назывались Нижними, выходили на москворецкую пристань.

Едва оказались в Кремле, сразу увидели: пылает деревянная церковь Святого Афанасия. Уж не погасить, — сплошная огненная стена, в которой чернеет обваливающийся остов. Жар, треск, — хоть затыкай уши. А совсем рядом — терем окольничего Тимофея Васильевича Вельяминова, брата последнего московского тысяцкого. Вон он и сам стоит, похлопывая себя по бедрам. Победитель татар на Воже, великий воевода на Куликовом поле теперь беспомощно наблюдает, как рушится скопленная годами жизнь. Водовозные кони ржут, гасители снуют с ведрами, а пламя как бы смеется над ними, показывая из застрех языки.

Юрий соскочил наземь, хотел подхватить ведро, но Тимофей Васильевич удержал:

— Не хлопочи, княжич, не порти одежи, не теряй сил. Все творится по воле Божьей. Жил у меня сирота Козьма, рас-проворный дворский, любимый родственник! Чуть, бывало, стрясется что, он помолится — и беда растает, яко воск от огня. Умолял его: «Не ходи в монахи!» Не послушался, подвизается в Симоновом монастыре.

— Так весь Кремль может погореть! — озирался пуганный пожарами боярин Семен.

Подошел человек Вельяминова, похоже, новый дворский. Сообщил:

— Послал в Симонов за преподобием Кириллом, бывшим нашим Козьмой. Говорят, ему повинуются водные и огненные стихии.

Княжич с сомнением посмотрел на дворского: вроде бы дельный человек. Однако тут же заметил, что старик Тимофей Вельяминов не удивился. Напротив, закивал одобрительно:

— Кириллу-Козьме помогают силы Небесные. Из верных рук весть имею: им воскрешен мертвый инок Долмат.

За разговорами и общим шумом Юрий не уловил минуты, когда к пожарищу подошел молодой монах, — круглая борода, детский, несколько удивленный взор, светлый венец волос на челе, лоб изборожден глубокой серповидной морщиной.

— Ах ты, Господи! — произнес подошедший.

Сунул руку на грудь, под рясу, извлек крупный темного дерева крест, поднял над собой и трижды осенил пожар знамением.

— Козьма… Виноват, прости… Отче Кирилл! — бросился к нему Вельяминов.

Инок кивнул и молча пошел от пожара. Княжич, как бы подхваченный неведомой силой, устремился за ним. Не соображая, что и зачем делает, стал просить:

— Хочу встретиться с тобой, преподобный! Как? Где мы встретимся?

Кирилл, — чего нельзя было ожидать, — задержался, оборотил бесстрастное лицо:

— Мы не встретимся, князь Юрий. Но, когда Богу будет угодно, мы свяжемся.

19
{"b":"232863","o":1}