ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Много лет назад, в армии, три дембеля из соседнего взвода начали, озверев, сапогами месить молодого. Этого молодого кулаком можно было убить, он был маленький, тощий и – гордый. Молодому быть гордым нельзя. Николай заступился – хотя он был один и до дембеля ему было еще далеко: он знал, что если он не сделает этого, то он будет сволочью, – и резнул усатого Левченку так, что у того затрещали зубы… Ему тоже досталось – это он сейчас говорит: досталось, прошло уже десять… пятнадцать! – лет, а тогда это было не то слово – досталось… Вы всё книжки про гестапо читаете? ты пойди послужи – и выступи против дедов… То, что происходит сейчас, тоже плохо, и тоже надо ударить… только ударить надо – себя. Чтобы не чувствовать себя сволочью. Чувствовать себя. Странная мысль вдруг неповоротливо всплыла в его мозгу: получается, что он думает – о себе? Бирюкова уже не вернешь; если его, Николая, посадят, Сережка останется без отца, Светка без мужа – то есть всем будет плохо. Если не считать той добавки к пенсии, которую, может быть, получит семья Бирюкова. Но это ладно… а так получается: ты мучаешься угрызениями совести, тебе – плохо, и ты хочешь пойти и обо всем рассказать, чтобы тебе стало хорошо. Хорошо?… Ну, легко. То есть ты идешь – для себя. Если бы тебе было на все наплевать и ты бы пошел – это другое дело; а если тебе от сознания своей подлости плохо, то… Он окончательно заблудился, устал, ему было трудно думать, еще никогда ни о чем он так долго не думал. На душе лежала страшная тяжесть; он уже надрывался под этой тяжестью, у него больше не, было сил, он рвался сбросить эту тяжесть с себя – отдать ее людям… Чем больше будет людей, тем ему будет легче. А то уже просто нельзя.

Он открыл дверь и снял с вешалки куртку. Светка выскочила в прихожую, ударившись бедром о косяк.

– Куда ты?!

На нее было больно, жалко – и неприятно – смотреть.

– Надо.

Он нахлобучил шапку и наклонился, соединяя застежку «молнии».

– Коля, – прошептала жена и пошла на него. – Коля… куда ты?!

– Надо мне!… – зарычал он, терзая замок. «Молния» не закрывалась. – Чего пристала?

– Остановись! – вдруг тонко закричала Света, бросаясь к нему. Слышно было, как скрипнула дверь Сережкиной комнаты. – Что ты делаешь?! Что ты делаешь, ты подумай! Тебя же… – сорвалась в задушенный шепот: – …посадят!…

У него опять тоскливо заныло в груди… и тут же вскипела ярость: не сломаете! Он подавил ее, с ожесточением мотнув головой, и вслепую полез в сапоги.

– Сережа!! – закричала жена. Сережка тут же впрыгнул в дверной проем – маленький, тонкий, глазастый, с лицом цвета серой бумаги. – Сережа, Сереженька, проси папу! Коля, не уходи!…

– Замолчи-и!… – заревел он так, что ударило в уши. – Оставь ребенка в покое! Чего тебе надо?!

– Эгоист!… – задыхаясь выкрикнула она, сверкая залитыми слезами глазами. – А о нас ты подумал?!

– Все!

Она схватила его за рукав. Он зло, не жалея, сбил ее руку. Сережка заплакал.

– Николай!… Что ты делаешь… сволочь!

Лицо ее вдруг исказилось гримасой ненависти. Он быстро нагнулся, застегнул сапоги. Света прижала к себе плачущего Сережку.

– Иди! – полыхнуло в лицо. – Иди!… полудурок! – Он вырвал дверь; крик ударил в подъезд, гулко покатился по лестнице. – Но я тебя ждать не буду!… Слышишь?!

Он выскочил за порог, грохнул дверью, сломив слабое сопротивление с той стороны, и тяжело запрыгал вниз по ступенькам. Дверь щелкнув открылась.

– Слышишь?!! – резанул пронзительный крик. – Не бу-ду!…

X

Он вывалился из подъезда на улицу и широко зашагал через двор, растаптывая сочный скрипучий снег. У грибка он остановился, закурил, почувствовал жгучее желание обернуться – посмотреть на свои окна, – не посмотрел, пошел дальше, отмахиваясь полами расстегнутой куртки. Внутри него как будто что-то прорвалось – тяжесть выплеснулась, провалилась в эту дыру, на душе стало обреченно-спокойно. Снег поредел, медленно падали – как будто тонули, оседали на небесное дно – одинокие рыхлые хлопья. Идти было пять минут. Отделение милиции размещалось в первом этаже грубого, тяжеловесного трехэтажного дома; вход был за углом – из безжизненно-серой с густыми решетками окон стены выступало крыльцо в четыре ступени. На разъезженном и растоптанном в синюю слякоть кругу отдыхали припорошенные снегом машины. Наружная дверь оказалась открытой; ни одного человека не было видно; он не останавливаясь затопал по избитым в мясо ступеням. За открытой дверью оказалась еще одна – закрытая, гладко – без рисунка – обитая заштопанным в нескольких местах дерматином. Он толкнул эту дверь: за нею сумрачный коридор струился приглушенным линолеумным блеском; пахло крепкими запахами – ваксой, уборною, табаком… В глубине промелькнул – будто вспыхнул – малиново-красный околыш; смутная тревога на миг остановила его… он глубоко вздохнул – и зашагал по гулко застучавшему коридору.

Повернув за угол, он очутился в большой, перегороженной по длине коридора комнате. За деревянной коробчатой стойкой, наращенной пластинами оргстекла, перед облезлым металлическим пультом с какими-то рычажками и кнопками, сидел черноглазый и черноусый милиционер с погонами младшего лейтенанта и, нахмурившись, слушал телефонную трубку. У стойки снаружи, напротив него, стояли облокотясь еще два… мента, механически сказал Николай про себя, – рядовой и старший сержант; сержант стоял к Николаю спиной и повернулся, заслышав его шаги. У него было широкое как лопата, розовое лицо, усы колючей белесой щеткою и наглые, светлые, как лед, промытый в воде, серо-голубые глаза. Рядовой был совершенным мальчишкой – над верхней губой что-то смутно темнело. Николай остановился. Сержант оглядел его равнодушно и отвернулся. Дежурный, энергично пожав плечами, сказал отрывисто: «Да» – и бросил трубку на рычаги.

– Вам чего, гражданин?

Николай вдруг почувствовал, что осип – слова не могли протолкнуться через вспухший в горле комок… В окованную листовым измятым железом дверь – с круглой заслонкой глазка, слева по коридору – несколько раз тяжело ударили.

– Постучи, постучи, – ленивым тенорком сказал рядовой, чуть повернув тонкошеюю голову. – Долбо…

Николай кашлянул – не вышло… от этого разозлился – и, набрав в легкие воздуха, громыхнул так, что в коридоре загудело:

– Мне это… следователя.

Дежурный цвиркнул языком, цепко взглянул на него – и перевел взгляд на сержанта.

– Есть у нас кто-нибудь?

У Николая копром застучало сердце. «А если нет?…»

– Трифонов, кажется, был, – басом сказал широколицый. – Если не ушел.

– Пройдите по коридору налево, комната номер пять. – В пульте перед дежурным что-то запищало, защелкало. Он снял трубку, застыл лицом. – Сорок восьмое, дежурный слушает. Что?…

Николай сказал: «Спасибо» – и пошел по коридору. На стенах висели какие-то плакаты, постановления, рисованные портреты милиционеров с одинаково ясноглазыми, благородными лицами. Два, три, четыре… пять. Дверь была не заперта – не до конца утоплена в проеме коробки. Он остановился, снял шапку, вытер увлажнившийся лоб. Вдалеке, у входа, хлопнула дверь; что-то зарычало, затопало, заскользило по полу – как будто тащили мешок… «иди,… твою мать!…» – надсаживаясь, заревел кто-то сорванным голосом; тупо зачмокали подкрякивающие удары – кто-то хрипнул, забил ногами, завыл, давясь матерной руганью… Николай стиснул зубы и, постучавшись, вошел.

В небольшой светлой комнате (давили контрастом толстые прутковые решетки на окнах), за однотумбовым, тесным для груды разбухших папок столом, сидел парень лет тридцати – широкоплечий, худощавый, светловолосый, с казалось веселым – и чуть насмешливым – простецким лицом. Николай удивился – следователь? – и почувствовал облегчение: надеть на него спецовку – и за станок… Парень – он сидел над открытой папкой и что-то писал – поднял на него слегка раздосадованные глаза.

– Вам кого?

– Мне следователя, – сказал Николай.

17
{"b":"2330","o":1}