ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

— Самому все написать или вы будете фиксировать?

Вот и весь допрос. А речь шла о хищении 25 тысяч. Другие подсудимые у других следователей петляли, лгали, отпирались, и нервы трепались, терпение лопалось, приходилось прерывать допросы, добирать факты, по ходу дела проводить дополнительные экспертизы, а прокурору шли жалобы — арестовали-де, а вины нет, не может следователь ее доказать. А у Штукова чинно и благородно: прочитал выкладки следователя преступник и понял, что петлять бесполезно — на лопатках лежит.

Вот так же основательно засел Штуков за бумаги автобазы. Он не верил показаниям Менакер не потому, что сразу заподозрил оговор — для этого не было оснований, — а потому, что обвинения Шляговой не нашли еще документального, объективного подтверждения. А ведь обвиняемый за лжесвидетельство даже не отвечает по закону. Значит, тем более каждое его слово должно подтвердиться.

Менакер утверждала, что преступление началось в ноябре 1968 года со сговора со Шляговой. Но тщательное изучение бумаг дало основание предположить, что хищения начались намного раньше, чем Шлягову назначили замдиректора. Значит, Менакер лжет?

Затем подписи. Часть документов действительно подписала Шлягова. Но на многих подпись ее оказалась подделанной Менакер. Зачем же подделка, если Шлягова заодно? Зачем лишний риск? Нелогично.

Помните, я говорил, что документы оставляются в трех экземплярах. Следствие располагало первыми, вторые оставались в банке. Штуков поднял их. И там явственно обнаружились дописки фамилий — значит, Шлягова подписала правильный документ, а фиктивные фамилии дописали. Но для чего это, если Шлягова в сговоре?

А что представляет собой «глава шайки»? Шлягова и ее муж — инженеры. Обстановка более чем скромная: книжный шкаф недавно в кредит покупали. Образ жизни без всяких излишков. Люди порядочные во всех отношениях. Конечно, и преступники маскируются. Вспомним хотя бы незабвенного Александра Ивановича Корейко. И все-таки… Все-таки интуиция подсказывала, что Шлягова не из тех.

Он вызвал на допрос Пучкову…

Тут я позволю себе еще одно небольшое отступление. Оно ничего не прибавит к описываемому уголовному делу, однако же даст пару штришков к облику Ивана Владимировича Штукова. А это, в свою очередь, отразится на предмете нашего разговора — то есть на том, как и почему была по справедливости решена судьба Шляговой…

Первый штришок совсем крошечный…

Когда я спросил Ивана Владимировича (то был «дежурный вопрос») кто его учитель на поприще следственной работы, он ответил:

— Вы удивитесь, но тем не менее это так. Бородин Александр Васильевич. Он-то об этом и не подозревает! А именно у него, человека гораздо моложе меня, я учился дотошности в распутывании хозяйственных дел.

Заметьте — не «вдумчивости», не «проникновению» — высокие слова не в чести у Штукова. «Дотошность» — это его слово. Это и его характеристика.

В свое время в поле зрения Ивана Владимировича попало пустяковое совсем происшествие — на Невском проспекте в Ленинграде угнали автомашину. Вскоре злоумышленника задержали. Свое он получил. Но что-то не позволяло Штукову сдать дело в архив. Что? То же, что и в истории со Шляговой — не все до конца казалось сказанным, установленным, объясненным.

Иван Владимирович начал дотошнейшим образом со всех сторон изучать личность злоумышленника, его связи. И протянулась ниточка к ограблению в Риге, к налетам во Ржеве. 64 эпизода, в которых участвовало 17 преступников, сплелись в сложный клубок. 10 месяцев распутывал его Штуков. Результатом внешним были 64 карточки, заведенные на каждый эпизод: описание события, улики, действующие лица, пособники, потерпевшие — настоящий научный анализ. Канцелярщина? Как хотите называйте. Но когда Иван Владимирович раскладывал грозный пасьянс перед тем, кого вызывал на допрос, тот сразу понимал — тут не выкрутишься. Канцелярщина? Нет, высокая культура следственного дела…

Вот и теперь, когда он вызвал на допрос Пучкову, та поняла — о ней знают все, надо раскрываться.

— Да, взяли мы великий грех на душу. Не виновата Аза. Оговорили мы ее. Мы со Шляговой давние враги. Да и потом… что там кривить — думали, меньше дадут.

«Обдумывая человеческие поступки, я всегда начинал не с того, чтобы смеяться, скорбеть или отрицать, а с того, чтобы понять» — так говорил Спиноза. Следователь, беря в руки дело, видимо, должен поступать именно так. Да, его долг изобличить преступника. Преступника! А не человека, который сел перед его столом, ибо человек этот может оказаться и невиновным, или не в том виновным, в чем его подозревают, или не в такой степени. Для такого непредвзятого взгляда нужно, я бы сказал, известное профессиональное мужество. Поэтому что подозрение, версия преступления, арест уже легли клеймом на человека, которого привел конвой. И все видят это клеймо, оно подтверждено многими данными, давшими основание подозревать и даже арестовать. А следователь не имеет права видеть каиновой печати.. Это бывает нелегко, ибо предвзятость сколь нетерпимое, столь же и сильное чувство…

Все, о чем я рассказал, осталось за бортом корабля правосудия. Дело было самое заурядное, скучное.

Следователь сделал свое доброе, справедливое дело и ушел в тень. Он не участвует в отправлении правосудия. Он не карает и не милует. Он разоблачает ложь и ищет правду.

История 3, в которой утверждается, что поражение иногда оборачивается победой

Пестрая лента - img_5.jpeg

Когда мы с Порфирием Зетовым разговариваем на криминальные темы (а на другие мы с ним и не разговариваем), я ловлю себя на мысли: судьба мудро распорядилась, пустив моего друга по сантехнической части. Если бы, не дай бог, он стал детективом, он бы переловил столько же правых, сколько виновных.

Моему другу (увы, не только ему!) раскрытие преступлений представляется по детективному кино: что бы там ни происходило, а в конце злоумышленника обязательно поймают. Попутно, «для интересу», заподозрят десяток-другой посторонних граждан, нескольких арестуют, а потом, конечно, выйдут на того, кому автор предназначил быть изловленным.

Реальный розыск куда сложнее. Самый проницательный сыщик, допустим, убедится, что имярек есть искомое лицо. Но под убеждение прокурор не даст санкцию на арест — нужны улики. Масса доказательств как будто бы изобличает преступника, не хватает чепухи какой-нибудь, — прокурор не утвердит обвинительного заключения.

— Да, все эти процессуальные нормы, — изрек однажды мой друг, — только мешают.

— Плохому танцору и штаны мешают, — ответил я, чем вызвал бурю негодований.

— Как же так? Вы сбрасываете со счетов дедуктивный метод. Можно ли, имея на руках кучу логических доказательств, копаться еще в разных фактических деталях? Эдак преступника проворонишь. Разве после ареста нельзя добрать недостающее?

— А если «добирать» относительно действительно невиновного? Ему каково?

— Выходит, можно оставить преступление нераскрытым?

Я уже имел повод сказать, что мой друг задает столько вопросов, что и сонм мудрецов не ответит. Спор этот — лишнее тому подтверждение. Но вопрос-то далеко не праздный! А главное, на него невозможно ответить.

Нельзя оставить нераскрытым преступление.

Нельзя обвинить невиновного.

Помните, мы уже говорили, что нет преступления без следов. К этому утверждению мы еще будем возвращаться, ибо оно в принципе справедливо. Но создаются иногда такие положения, что и вполне квалифицированный розыск заходит в тупик. И вот тут от следователя требуется высокое понимание своего долга, отточенное нравственное чувство — без этого легко соскользнуть на путь беззакония: искать улики там, где их нет, возводить обвинение на того, кто не виноват.

8
{"b":"233055","o":1}