ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Евреи в подмосковных поселках говорили между собой на идиш‚ устраивали молельни в домах и избах‚ молились и по квартирам‚ переходя из семьи в семью; меламеды обучали детей‚ стараясь не привлекать к себе внимания. Люди среднего и старшего возраста соблюдали еврейские традиции‚ отмечали праздники‚ готовили те же блюда‚ что и их предки‚ даже если переставали молиться и ходить в синагоги. Для соблюдения кашрута покупали на рынке живую курицу и ехали за город к резнику‚ пересаживаясь с трамвая на пригородный поезд; на Хануку жарили традиционные "латкес" из картофеля‚ на Пурим пекли "гументаши" с маком‚ к празднику Песах выпекали мацу‚ изготавливали вино из изюма‚ к столу подавали бульон с "кнейдлах" – галушками из перемолотой мацы с гусиным жиром. Из воспоминаний жителя подмосковного поселка: на Суккот "помню‚ один раз вышли во двор старики с палками и простынями. Устроили навес из веток над головами и под этим навесом ели..." – "За три дня до праздника Песах мы снимали печку у нашей русской соседки: эта печка была самая большая. Хорошенько ее прокаливали. Потом приходили женщины и девушки из нескольких еврейских семей и брались за дело. Мацу пекли не каждый для себя‚ а на всех".

Еврейская жизнь сохранялась‚ теплилась‚ не желала умирать‚ особенно в небольших городах и местечках Украины и Белоруссии‚ в тех краях‚ где жили некогда великие цадики и раввины. В Меджибоже на Подолии негласно существовали погребальное братство и общество пособия больным; община сохранила в целости старинный бейт-мидраш – дом молитвы и учения основателя хасидизма Баал Шем-Това‚ в котором хранились его головной убор‚ посох и кресло; следили и за сохранностью места его погребения на местном кладбище‚ куда приезжали хасиды‚ чтобы помолиться у могилы своего учителя.

В Новозыбкове на Украине бейт-мидраш был постоянно заполнен: туда приходили молиться и изучать Закон; когда здание сгорело‚ община объявила всеобщий траур‚ и на похороны обгоревшего свитка Торы приехали раввины из других городов. "В Шаргороде были четыре молитвенных дома и большая хоральная синагога‚ сообщал очевидец, был и свой кантор Герш Кривошей. Когда он исполнял молитвы‚ в синагоге стояла мертвая тишина‚ и люди‚ затаив дыхание‚ слушали его чарующий голос..." "В Шаргороде справляли традиционные свадьбы: главным здесь был парикмахер Хаим Шнайдер и два его сына‚ которые при помощи барабанщика Бени-пукера веселили народ‚ играя на музыкальных инструментах..."

Из воспоминаний: "Я помню микву‚ куда иногда брала меня мама‚ помню дом над речкой‚ куда я носила субботний челнт и халу для бедной вдовы. Иногда‚ перед праздниками‚ мы с подругами потихоньку ходили собирать "цдаку" (пожертвование) для бедных‚ хотя такое занятие не значилось в кодексе чести советского пионера..." – " елигиозное воспитание‚ которое я с раннего детства получила дома‚ пришло в столкновение с тем‚ чему учила школа‚ и этот конфликт был непростым для ребенка. На ночь я читала молитву "Шма‚ Исраэль"‚ конечно‚ не понимая ни слова. Но как быть теперь‚ когда я стала октябренком‚ да еще членом СВБ (Союза воинствующих безбожников)? И я жарко молилась: "Боже‚ прости меня‚ но я ведь не имею права в Тебя верить. Я же октябренок! И молиться больше не буду".

Из года в год нападки на религию ужесточались. За исполнение элементарных обрядов и обычаев – вплоть до участия в пасхальном седере‚ в похоронах родителей по религиозному ритуалу и исполнении семидневного траура – могли взять на заметку‚ выгнать из партии и с работы; даже ношение бороды вызывало подозрение‚ предполагая тайное соблюдение традиций‚ с которыми беспощадно боролись. Из воспоминаний современника: "В 1929 год скончался мой отец. Нашлись люди, которые доложили руководителям евсекции, что я купил в кооперативе ткань для савана и участвовал в религиозном обряде при отпевании отца... На собрании одна учительница выступила с новым разоблачением: после похорон отца в течение семи траурных дней у меня на квартире ежедневно собирался "миньян", и я произносил заупокойную молитву "кадиш"..."

Притеснения набирали силу‚ но верующие продолжали сопротивляться. По разным городам существовали немногочисленные квартирные "миньяны"‚ разрешенные властями‚ однако почти все молились в одиночестве за закрытой дверью‚ опасаясь преследований. В городе Фрунзе‚ в Киргизии, синагоги не было‚ а потому "по субботам немногочисленные евреи собирались у кого-нибудь‚ молились‚ обменивались новостями и быстро расходились‚ опасаясь‚ как бы кто-нибудь не заметил и не донес "наверх"... Мацу пекли тайно‚ каждый у себя дома‚ и национальные праздники отмечали тоже с опаской: как бы чего не вышло. Обрезание мальчикам делали в глубочайшей тайне: родители трех-четырех младенцев договаривались о дне свершения обряда‚ собирали деньги‚ выписывали специалиста из Ташкента..." В 1931 году временно разрешили получение посылок с мацой из-за границы через магазины Торгсина ("Торговля с иностранцами"), но с непременным условием "выручить за эту операцию не менее одного миллиона рублей в иностранной валюте".

В начале 1930-х годов в Москве существовало нелегальное погребальное братство‚ члены которого хоронили евреев по религиозному обряду‚ произносили по покойному "кадиш" – поминальную молитву в течение последующих одиннадцати месяцев‚ устанавливали памятники на могилах на собранные средства‚ отмечали годовщины смерти‚ помогали вдовам и детям; раз в году члены погребального братства произносили специальную молитву‚ прося у покойных прощения‚ так как не имели возможности в полной мере воздать им должные почести.

С помощью Джойнта организовывали в Москве промышленные артели по производству мебели и швейных изделий. Эти артели перевыполняли план‚ завоевывали красные знамена в социалистическом соревновании и получали премии; там находили работу верующие евреи‚ которые не желали нарушать субботу. Из свидетельства очевидца: в одну из артелей приехал инспектор "и, как назло‚ в субботу утром. Конечно‚ ни в правлении‚ ни на производстве никого не было. По подсказке местных жителей он застал почти все руководство в частном доме‚ где после утренней молитвы люди сидели за столом‚ делали "кидуш" (благословение). Назревал скандал... Многие сразу же выехали из Москвы в Ташкент‚ в Самарканд и другие города. Ведь это был печально известный 1937 год!.."

В 1937 году в газете "Эмес" с возмущением писали о "несознательных" родителях‚ которые в дни еврейских праздников не пускали в школы своих детей‚ о изготовлении мацы на Песах, о секретаре партячейки‚ который делал обрезание сыновьям. В том же году запретили еврейским религиозным общинам выпекать мацу; ленинградские евреи послали письма И. Сталину‚ В. Молотову и М. Калинину‚ назвав это подлинным бедствием‚ не имеющим "прецедентов в истории евреев", но запрет не отменили. Государственные пекарни выпекали мацу‚ которая была некашерной‚ и верующие евреи не смогли традиционно отметить праздник Песах.

Представитель Витебского обкома партии докладывал в 1939 году: в белорусском местечке Колышки "до сих пор функционирует синагога, которую посещают до сорока пяти евреев. В дни еврейской Пасхи все еврейское население употребляет мацу, празднует этот праздник. Характерно, что в выпечке мацы участвовали школьники старших классов..." "В сельсовет явилась группа стариков... с просьбой дать разрешение на существование религиозного погребального общества... Хотя разрешение сельсоветом не было дано, эта группа... устроила похороны старушки Гуревич..."

"Да не станет насмехаться грядущее поколение над скромностью деяний и малостью трудов наших. Для тех условий – тяжелых и невыносимых‚ в которых мы жили‚ велики и громадны были эти дела. Во времена горести не отчаивались мы‚ совершалась работа малая‚ но непрерывная – из нее‚ из нее соткано полотно жизни‚ибо дела незначительные сливаются в огромные и создают бытие человеческое... Да не будут потомки пренебрегать самой малой работой – и удостоятся тогда дел великих..." (Моше Мордехай Певзнер‚ еврейский летописец)

84
{"b":"233093","o":1}