ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Как выучить английский язык
Безумнее всяких фанфиков
Сердце того, что было утеряно
История матери
По желанию дамы
Краудфандинг. Как найти деньги для вашей идеи
Волчья луна
Мой грешный герцог
Реальность под вопросом. Почему игры делают нас лучше и как они могут изменить мир

– М-да, – сказал врач. – Вы очень печально смотрите на вещи.

– Разве я не прав?

– Да нет, во многом вы, наверное, правы…

– й вот из всего этого, Михаил Степаныч, с очевидной для меня неизбежностью вытекает: что при нравственности… вернее, безнравственности, равной константе, и при растущей в геометрической прогрессии разрушительной силе оружия человек обречен на гибель; что всякая производительная деятельность имеет какой-то смысл лишь в поддержании жизни уже живущего поколения, но никак не в форсировании научно-технического прогресса, неотвратимо приближающего общий конец; и что если, например, ваша работа по облегчению страданий психически вырождающегося человечества гуманна и разумна, то моя… связанная со все более глубоким и по сути самоубийственным проникновением внутрь вещества, – безнравственна и бессмысленна. И таким образом – безнравственна и бессмысленна вся моя жизнь…

Иван Ильич замолчал. Врач молчал тоже, поглаживая бородку.

– Вы находите у меня какие-нибудь отклонения?… Он вдруг устал.

Михаил Степаныч вздохнул.

– Давайте проверим рефлексы.

Он достал молоточек, поводил им перед глазами Ивана Ильича, постучал его по коленкам, затем попросил встать, закрыть глаза, вытянуть руки, дотронуться пальцем до кончика носа, потом присесть с вытянутыми руками… Когда он прятал молоточек в портфель, вид у него был обескураженный и усталый.

– А в чем конкретно выражается ваше, э-э-э… тягостное состояние? То есть я понял и ход ваших мыслей, и к чему вы пришли, – но что вы чувствуете?

– Ну… тоску. Смертную тоску. Знаете, как говорят – камень на сердце.

– Но я бы не сказал, что во время нашего разговора вы выглядели подавленным.

– Сейчас я не подавлен… кроме того, вы меня разговорили. Это находит волнами, приступами.

– И как часто?

– Да практически каждый день.

– И как долго эти приступы длятся?

– Час, два, три… Не знаю. Понимаете, это не настолько сильное чувство, чтобы его можно было отчетливо выделить. Так, колышется что-то… потом перетекает в обычное настроение.

– А обычное настроение – это какое?

– Да, пожалуй что… усталое равнодушие.

– Но вы же работаете?

– Работаю. Но как-то по инерции, по привычке.

– То есть к работе у вас нет интереса. Иван Ильич помолчал. Он вдруг испугался.

– Ни малейшего.

– Вот вы сказали, у вас готова докторская диссертация…

– Да.

– И что же, у вас нет никакого… честолюбивого чувства? Защититесь, станете доктором наук…

– Ну что вы, какое честолюбие…

– Но вы же будете ее защищать?

– Наверное, буду… ну, опять-таки по инерции. Я же хожу на работу. А тут уже назначен день, соберутся люди…

– И часто вы думаете о том, что мне говорили?

– Так подробно, как я вам говорил, я вообще не думаю. Но главная мысль… она постоянно сидит во мне, забыть ее невозможно. Иногда как будто вспыхнет – тогда вообще руки опускаются, иногда будто тлеет.

– Так… А когда у вас лучше настроение – утром или вечером?

Иван Ильич подумал.

– Утром, наверное, хуже… к вечеру как-то расхаживаешься.

– Вы испытываете страх?

– Нет.

– Только тоску?

– Тоску… пустоту в душе. Не знаю, как объяснить.

– А не бывает у вас эмоциональных всплесков… так сказать, взрывов отчаяния?

– Нет. – Иван Ильич помолчал. – Бывает, конечно, что я раздражаюсь… телефон зазвонит, когда ни с кем говорить не хочется.

– У вас много друзей?

– Было довольно много… приятелей.

– А сейчас?

– Сейчас почти никого не осталось.

– А почему?

– Я не знаю.

– А вы нуждаетесь в общении?

– Нет.

– Ни с кем?

Иван Ильич помедлил.

– Ни с кем.

– Сердце вас не беспокоит?

– Нет.

– А вообще есть какие-нибудь признаки физического недомогания? Желудок, головные боли, общая слабость?

– Нет. Ну, слабость… Бывает, конечно, такая тоска, что сил нет подняться, но это ведь от разума, а не от слабости тела.

Михаил Степаныч подытоживающе цокнул языком, глубоко вздохнул и поджал губы.

– Так. Ну, что я могу вам сказать… Многие симптомы депрессии, конечно, у вас налицо, но это настолько мотивированная… я хочу сказать, разумно мотивированная депрессия, что однозначно назвать это болезнью я не могу. Другое дело, что ваши психические и поведенческие реакции на собственные умозаключения… они, скажем так, необычны – и, думаю я, указывают на некоторые, э-э-э… ну, все-таки нарушения так называемого таламостриарно-диэнцефального комплекса. Вы сами подметили, что абсолютное большинство людей совершенно равнодушно к глобальной судьбе человечества… и в силу глубоко эгоистического восприятия мира, и в силу присущего человеку – обусловленного инстинктом самосохранения – так сказать, животного, нерассуждающего оптимизма: без этого человек, единственный из всего животного мира наделенный сознанием, не смог бы выжить как биологический вид… порожденные уже его сознанием стрессы – в дополнение к тем, что вызваны чисто внешними раздражителями, – его бы убили. Вот, например, вы мне все рассказали, все объяснили, я с вами почти согласен: да, если в одном доме живет несколько завистливых, жадных, властолюбивых людей и у каждого из них накапливаются все более совершенные яды, взрывчатые вещества и оружие, то рано или поздно жизнь эта кончится или взрывом, или мором, или перестрелкой… я в принципе с вами согласен, и тем не менее я, быть может, вопреки разуму, не могу разделить вашего пессимизма. Я продолжаю надеяться: как-нибудь обойдется, что-нибудь придумаем… хотя и не представляю, что, – и ничем этого своего оптимизма заглушить не могу: это сильнее меня. Более того – очень скоро я вообще об этом забуду, на уровне подсознания у меня включится торможение нежелательных, раздражающих меня мыслей, эмоций – и я буду жить и работать по-прежнему… У вас этого не происходит. Причина этого, думаю я, и в некоторых – далеко не худших – чертах вашего характера, но и в некоторых нарушениях аффективной сферы вашей психической деятельности. Эти нарушения, кстати, могут быть следствием психических травм… Не было ли у вас за последнее время каких-нибудь неприятностей… чисто личного свойства?

„Знает, – подумал Иван Ильич. – Ну конечно, Борис сказал“.

– От меня ушла жена.

Он сказал это безо всякого чувства: он столько пережил, когда Лена ушла, что недели через две у него – подобно тому, о чем сейчас говорил Михаил Степаныч, – как будто включилась какая-то обессилившая его муку, парализовавшая его чувства и мысли об этом защита.

– Любая резкая перемена в привычной, устоявшейся жизни может выбить человека из колеи, – осторожно сказал Михаил Степаныч.

– Да нет, это здесь ни при чем… Я и раньше думал об этом.

– Но ведь раньше… ну, хорошо. В любом случае я бы порекомендовал вам что-нибудь из антидепрессантов и… на какое-то время сменить обстановку. Вообще многое сменить… в том числе и в личной жизни. Возьмите путевку, поезжайте в дом отдыха.

Иван Ильич поднял глаза: до этого он с минуту смотрел на неясное – переливчатым светлым пятном – отражение доктора в полировке столешницы. Михаил Степаныч твердо встретил его взгляд.

– Иван Ильич, вам надо выбросить все это из головы.

– Но это же будет бегство от реальности, – сказал Иван Ильич. Беспомощное, какое-то обреченное чувство вдруг охватило его.

– Вся наша жизнь – бегство от реальности. Лет через тридцать мы с вами умрем, и след наш сотрется с лица земли, и все для нас будет напрасно. Но человек не думает денно и нощно о неминуемой смерти и, пока не повстречается с реальной опасностью, не боится ее.

– Я тоже не боюсь… это другое. Потерян смысл жизни – делать что-то, что полезно и хорошо.

– Это я понимаю, – сказал врач, – я просто привел пример… Кстати, у вас нет детей?

– Нет.

– Вот если бы у вас были дети – уверяю вас, все было бы по-другому.

„Зачем он так говорит?…“

– Возможно.

– Но если такая… не относящаяся к вашим умозаключениям реальность, как дети, могла бы повлиять на вашу жизнь – и вы сами это признаёте, значит, можно – и нужно – найти что-то другое.

7
{"b":"2335","o":1}