ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Изабелла писала, что Илья напрасно на нее обижается, она ни при чем. Во всем виновны старики. Однако, если бы Илья был на их месте, он поступил бы так же.

«Не осуждай их, — писала Изабелла, — они по-своему правы. Подумай! Пойми!»

Нет, он не понимал. Чего-то она не договаривает. Он перевернул листок.

Женя заглянул в комнату и, увидев, что Илья еще читает, тихо прикрыл дверь.

На другой стороне листка оказалось главное: Изабелла признавалась, как ей стало больно, когда она узнала, что Илья нанялся на работу к Гаснеру.

«Я вначале не поверила, когда мне сказали, что ты ходишь за толстухой Гаснер на рынок с корзинами. У меня в это время был урок музыки. Я бросила все и побежала к базару… Ты помнишь, мы с тобой разговаривали, а та толстая кукушка накричала на тебя. В тот день я плакала. Мне было жаль тебя… Может быть, и себя… Казалось, больше мы не увидимся. Хотела даже сделать что-нибудь с собой. Но теперь я счастлива. Дедуля тоже узнал (не знаю откуда), что тебя приняли в офицерскую школу. Он даже сказал, что ты ему начинаешь нравиться, говорит, — ты упорный! Четыре года учебы — не так уж много. Зато ты будешь офицером, тем более летчиком, а это значит, что мне разрешат… Поверь, когда я слышу звук аэроплана, мне кажется, что это ты летишь, и я бросаюсь к окну. Девчонки (Муся Шапиро, Катюша Михайлова) называют меня сумасшедшей, смеются. А я рада. Напиши, «сердюля»! Только пока еще на свой адрес, — я договорилась с твоей мамой. Пришли свое фото. Хочу посмотреть, как тебе идет форма. Не сердись, напиши. Только тогда отвечу. А теперь руки назад и только тихонечко… Помнишь?.. Пиши…

Изабелла».

Илья задумался. Письмо будто бы искреннее, но в то же время холодное. Он снова перечитал. Странное чувство не покидало Илью. «А про Попа — она ни звука…» — подумал он. Стало неприятно. Изабелла показалась чужой, далекой.

Когда вошел Женя, Илья сказал:

— Интересно! Откуда-то уже всему Болграду стало известно, что меня в авиацию приняли.

Женя засмеялся:

— Теперь, Илюха, без лётной формы тебе нельзя туда появляться. Это уж как пить дать! А если в форме приедешь, наверняка скажут — министром стал! Ну и паршивый же наш городишко! Оттого я и не любил его, будь он неладен. А Изабелла что пишет?

Илья, усмехнулся:

— Пишет… если стану летчиком, офицером, тогда все в порядке…

— А если нет, тогда что?

Томов пожал плечами.

— Читай!

— Можно?

Илья усмехнулся. Женя, быстро пробежав глазами письмо, сказал:

— Знаешь, Илья, такова жизнь… И ничего не поделаешь… Так уж заведено, спокон веков! А любовь эта — ну ее к дьяволу — ничего не дает, кроме терзаний.

Томов молчал. Женя подошел к нему, положил руку на плечо и неуверенно сказал:

— Но ты ей все же напишешь?

Илья посмотрел на друга и со злостью ответил:

— О, да, как же! Она ведь просит, чтобы фото прислал в лётной форме. Хочет, наверное, убедиться, в самом ли деле я принят в авиационную школу!..

— Знаешь, напрасно ты ехидничаешь. Дело, конечно, твое, но будь я на твоем месте, написал бы. Иногда бывает, что друг друга не понимают, хотя оба любят…

Томов перебил:

— Да, Женя! Забыл тебе сказать! Я же заказал себе форменную фуражку… Может быть, мне ее послать для «доказательства»? А? Ведь пока примут, кто знает, сколько еще пройдет времени!..

IX

Болград — город небольшой, однако его нельзя назвать тихим. Старожилы любили хвастаться: «наш город — своеобразный!» Торговцы, вроде Гаснера, были убеждены, что Болград обязательно должен стать уездным. Тут имелись свои, разумеется, соображения: ведь тогда увеличится торговля, а значит, и доходы. Помещики, вроде Раевского, предпочитавшие мещанскую тишину, не соглашались с этим. Немало болградцев поддерживало помещиков: «Торгашам-то и так не кисло!»

А Болград в самом деле торговал больше уездного Измаила. Объяснялось это тем, что город был связан с железной дорогой, проходившей в шести километрах, в то время как от Измаила до нее было добрых полсотни, и все товары, особенно зимой, когда Дунай замерзал, шли через Болград. Потому именно в Болграде разместились представительства мировых фирм по скупке зерна: «Контин-Экспорт», «Дрейфус», «Бунги». Наезжавшие коммивояжеры говорили: «Болград — пуп уезда!» В городе было около двадцати тысяч жителей; большинство находило утешение в двух православных церквах — одной липованской и одной евангелической, в паре синагог, да еще в трех первоклассных ресторанах: «Бухарест», «Пикадилли» и «Монте-Карло». И если в ресторанах постоянно играли джаз-оркестры, то в шинках, которых в городе было больше двух десятков, надрывали глотки бродячие певцы-музыканты. Было в городе еще с полдюжины закусочных, тоже именовавшихся «ресторанами». Среди них особенно выделялось заведение Балтакова на Бульварной улице. Тут круглый год играл «симфонический оркестр», который, хотя и состоял из пяти человек, в афишах именовался «квартетом». В городе трудно было найти человека, не знавшего оркестрантов в лицо и по имени. Ведь ни одна свадьба, ни одно мало-мальски значительное торжество не проходило без кларнета Хаима-слепого, скрипки Мони-косого, цимбалов Раду-хромого, тромбона Зоси-однорукого и контрабаса Мительмана-пузатого. И хотя они играли без нот, можно было заслушаться, когда слепой Хаим исполнял на кларнете «плач невесты перед венчанием» или Моня-косой играл на скрипке «Жаворонка»… А если, бывало, Зося-однорукий на своем «тромбончике», как ласково называли в городе его старый тромбон, начинал «Фрейлехс», так разве можно было уйти? Боже сохрани! «Это же не музыка, а просто мечта! Даже в старое время в Одессе у Фанкони не играли так», — роняя слезу, говорили растроганные болградцы, предаваясь воспоминаниям о давно минувших днях…

Сюда, в ресторан к Балтакову, иногда заглядывал Гаснер. Он ничего не пил и даже не закусывал, хотя Балтаков с ним весьма почтительно раскланивался и официанты немедленно бросались предложить стул. Гаснер заходил сюда для того, чтобы узнать новости, сплетни и, конечно, похвастать. Когда Гаснер бывал «в настроении», он угощал какого-нибудь носильщика «половинкой» низкопробного вина и давал «на чай» пять или десять лей, но обязательно выискивал полнолицего. Это было неспроста: Гаснер посреди зала давал носильщику пощечину… Собирался народ, и все смеялись, восхищаясь мануфактурщиком. «Люблю вдарить по такой ряшке!» — потирая руки, говорил в таких случаях «первый кумерсант города». Потом Гаснер торопливо вынимал часы: «У-ва! Я уже таки долго тут задержался…» И он убегал, размахивая одной рукой, а двумя пальцами другой держась за кармашек жилета. А те, кто только что лебезили и расшаркивались перед ним, говорили: «Еще бы! У него капитал, он может оплачивать пощечины! А забери у него эти деньги — будет бегать как та бешеная собака. Конечно, когда у тебя деньги, хоть ты и глуп — говорят умен; стар — доказывают, что молод; урод — скажут красив. И тебе постоянно почет, ты всегда прав, хоть следовало бы тебя повесить на первом же телеграфном столбе…»

В городе было несколько мощеных улиц, и почти все они назывались в честь живых и мертвых монархов: одна улица была «Короля Фердинанда первого»; вторая — «Короля Карла первого»; третья — бывшая Александровская, а теперь «Короля Карла второго»; бывшая Николаевская площадь носила имя «Ее величества королевы Марии»; некогда Инзовская улица стала сейчас улицей «Воеводы Михая первого». По примеру улиц стали переименовывать и учреждения. Так, женский лицей — «Ее величества королевы Марии»; мужской — «Его величества короля Карла второго»; бывшая купеческая гостиница теперь называлась «Карл»; городская баня тоже носила имя Карла…

На базарной площади вот уже третий год строилась общественная уборная. Гаснер первый пожертвовал на ее строительство. В городе ходили слухи, что в примарии кто-то предложил назвать ее в честь «первого кумерсанта города»… Гаснер сиял: «А что! Спрашиваете… Таки лучше, чем ничего!»

23
{"b":"234061","o":1}