ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Единственный в городе кинотеатр «Экспресс», как правило, показывал американские картины с участием известных голливудских киноактеров: Макса Линдера, Греты Гарбо, Чарли Чаплина. Владелец кинотеатра Пескару вывешивал плакат: «Картина фирмы «Метро-Голдвин-Майер». Показывались картины по актам, а между актами бывали антракты в пять-десять минут. Картина часто обрывалась. Тогда кричали, стучали ногами, свистели; потом зажигали свет, люди грызли семечки, рассказывали анекдоты или передавали слухи. Летом в садике открывался второй кинотеатр — «Парадиз», хотя те, кто обычно посещал кино, в это время отдыхали на курортах, и оба кинотеатра почти пустовали. Но магазины были полны народу: город торговал! Каждый день в Болград наезжали помещики, купцы, коммивояжеры, маклеры. И все, как правило, хотели жить в небольшой, но уютной гостинице Яшки-извозчика. Да, хозяин гостиницы был в прошлом извозчиком. Он и сейчас иногда выезжал, летом предпочитая фаэтон, а зимой — парную карету. Но ему не нравилось, когда говорили «гостиница Яшки-извозчика». Поэтому в один прекрасный день над парадным входом гостиницы появилась вывеска «Маленький Гранд-Отель»..

Был в городе и театр. Собственно говоря, это было лишь помещение театра, оно именовалось «Орфеум». Здесь как-то гастролировал ансамбль Лещенко; однажды, словно заблудившись, сюда приехала труппа бухарестского театра «Тэнасе Кэрэбуш». Болградцы осаждали «Орфеум»… Все хотели видеть длинноносого Тэнасе, услышать Мию Брая, Марию Тэнасе. Как театр «Орфеум» обычно пустовал. Но в зале стояла трибуна, и помещение использовали лидеры различных партий для выступлений и митингов.

…Вот адвокат Александр Банков. Твердый воротничок подпирает малиновый подбородок, а накрахмаленная белая манишка сверкает между шелковых лацканов смокинга. Он в полосатых узких брюках. На манишке, словно на манекене за витриной, сидит черная бабочка в крапинках. Адвокат обвиняет болградского сенатора Христофорова в мошенничестве. Его сменяет сенатор, который, в свою очередь, называет жоржистов Банкова шкурниками и вымогателями. А поздно ночью оба деятеля утешаются в «Монте-Карло»…

Двадцать шесть партий, сотни платформ, тысяча программ и в сто тысяч раз больше мнений. А слухи? Что ни день, что ни час — новые!

Иногда в зале «Орфеум» выступали борцы: Иван Заикин ломал у себя на шее телеграфный столб, а потом вел зрителей на улицу и ложился под мостик, по которому проезжала легковая автомашина с пятью пассажирами. В городе же говорили, что по Заикину проехал автобус с тридцатью пассажирами… И где бы потом ни появлялся силач Заикин в сопровождении оравы ребятишек, торговцы и приказчики выбегали из магазинов и лавок, женщины глазели в окна: «Иван Заикин! Силища! Это он одним ударом сносит целый дом! А на обед съедает барана!» Болград любил сенсации.

Так жили болградцы от слуха к слуху, от сплетни к сплетне…

Теперь вдруг по городу разнесся слух о том, что местного, болградского парня Томова приняли в Бухаресте в авиационную школу! Правда это или нет, никого не интересовало. Если кто-нибудь и сомневался, его успокаивали: «Нет дыма без огня. Раз говорят, значит что-то есть. Томов в авиации… Это непостижимо, великолепно!»

Владелец типографии Рузичлер жаловался знакомым:

— Меня до сих пор мучит совесть: не мог тогда принять сына Томовых в ученики… И все из-за папочки вот этого дармоеда! Поймите, сынок сыщика вместо того, чтобы смывать шрифт, — ловит мух!.. Да, да, мух!

Филя действительно не переносил мух и уничтожал их безжалостно. Тем не менее, мухи его обожали, липли к нему, тем более сейчас, когда он съел несколько пончиков, и сахар, которым они были обсыпаны, остался на его припухших губах. На сей раз жертва неожиданно вылетела из крепко сжатой в кулак руки. Это разозлило Филю, и он принялся следить, куда сядет муха, чтобы поймать ее и казнить… Однажды сыщик, заметив, как Филя расправляется с мухами, стал поучать сына: «Вот так же надо поступать и с нашими врагами — коммунистами!..»

Внушений отца Филя не пропустил мимо ушей. Когда из соседнего двора через отверстие в прогнившем заборе прополз курчавый щенок, Филя схватил его и побежал в дом за ножницами. Он хотел отрезать щенку язык, но пес стал кусаться… На страшный визг прибежали люди, и, если бы соседский парень не успел перескочить через забор, не удалось бы спасти щенка. На следующий день Статеску хвастался в сигуранце, как его сынок упражняется, готовясь к расправе с коммунистами…

Теперь Рузичлер, наблюдая за своим учеником, казнившим муху, говорил знакомому:

— Вы думаете, это меня волнует? Ничуть! Раньше я переживал, а сейчас пусть хоть бьется головой об стенку! Все равно из него типограф, как из меня раввин!.. Хотя я скорее стану и раввином и даже митрополитом, чем он наборщиком. Оболтус! Но что делать? Выгнать его? Неприятностей не оберешься. Пусть они все горят. А сынок Томовых — молодец! Дай мне бог такой удачный год, как из него выйдет человек! И, наверное, к лучшему, что я его тогда не принял. Кем бы он стал? Таким, как я? Чтобы иметь всю жизнь одну пару штанов? — Тут Рузичлер улыбнулся, вспомнив, как Томов дал Гаснеру по физиономии.

Рузичлер терпеть не мог «кумерсанта» и при каждом удобном случае старался его уколоть. Узнав, что Илья принят в офицерскую школу, Рузичлер решил поиздеваться над Гаснером. В обеденный перерыв он вышел на бульвар, и вскоре заметив «кумерсанта» у кафе «Венеция», поспешил сообщить ему новость.

Гаснер сделал вид, что это его меньше всего интересует, но, не удержавшись, сказал:

— А что мне? Если его уже, допустим, и приняли в летчики, тревожиться рано. Он еще пока не авиатор. А если и будет летать, так что? Мир перевернется вверх дном? Нет! Босяк с таким же успехом может оттуда провалиться и стать ниже меня не на десять и не на пять… а только на одну голову!..

Рузичлер понял, что его сообщение все же задело Гаснера. Прищурив немного один глаз, типограф ехидно заметил:

— Кто-кто, но он не провалится!

А Гаснер не любил, как он сам выражался, чтобы ему «наступали на мозоль»: «Я даю сдачи! И если я даже не прав, не спорьте, все равно не поможет. Лучше согласитесь или хотя бы промолчите!» В данном случае Рузичлер явно «наступал на мозоль», и Гаснер начинал нервничать:

— Провалится… Ничего… Бог даст, и он провалится… Да еще как! Что аж дым пойдет!

— Не-е-е! Только не он. Еще здесь, в Болграде, он построил такой аэроплан, что даже в гимназии на выставку поставили… Это не парень, а огонь! — доказывал Рузичлер.

— Вот именно огонь! — и Гаснер неестественно рассмеялся. — Разве есть в городе собака, чтобы его не знала? Босяк!.. И я еще не уверен, как его там будут держать. Наверное, пока еще не узнали… Но ничего… раскусят… Тюрьмы ему все равно не миновать. Босяк, каких свет не видел! Этот будет похлеще своего деда, тот тоже был бунтовщик… И ничего, нашли ему место… Так и этому. Не знаю, как его только земля держит! Нет, наверное, земля уже не держит и потому он хочет летать…

Рузичлера задело упоминание о деде Ильи. Не хотелось ему сейчас вспоминать о своих связях с Липатовым в восемнадцатом году, когда они встречались с Котовским, Христевым и еще кое с кем… «Сейчас не время», — подумал Рузичлер. Но, чтобы еще больше Уколоть Гаснера, он сказал:

— Как-никак, его приняли в офицерскую школу. Это авиация, а не какая-нибудь кавалерия…

— Правильно! Такому босяку не место на земле. Он должен летать! И пусть летит даже к черту в пекло!..

— Разве в авиацию только босяков принимают?

— А что! Какой нормальный захочет стать авиатором, чтобы потом трахнуться об землю? Конечно, босяки!..

Рузичлер перебил Гаснера:

— Так значит, в авиации одни ненормальные и босяки?

— Да, да, да! Босяки, такие, как ваш Томов, чтоб он сгорел.

Рузичлер сделал невинное лицо:

— Может быть, вы и правы…

— Конечно, я прав! — выпячивая живот, кричал Гаснер, чувствуя себя победителем.

— Тогда выходит, что и наш король Карл ненормальный и босяк… Ведь он тоже авиатор… Забыли, как он тогда прилетел обратно на престол из-за границы?..

24
{"b":"234061","o":1}