ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Среди этой публики есть сентиментальные и «демонические», способные запросто пырнуть ножом свою возлюбленную или соперника. Сытые, избалованные, распущенные, они, пустив себе пулю в лоб, оставляют длинные глупые письма. Тогда их родители устраивают пышные похороны, а друзья из «Зеленого дома» распространяют слух, будто покойный — жертва коммунистов…

Здесь у Офицерского собрания, эти молодцы останавливают прохожих и бесцеремонно прикрепляют к отворотам пиджаков или пальто никелированные, бронзовые, а иной раз и престо жестяные свастики на фоне трехцветной ленточки. Бывает, что у прохожего нет денег или он просто отказывается приобрести свастику — за это могут помять ребра, подбить глаз или свернуть челюсть. Те, кто знают, на что способны эти молодчики, стараются не возражать. Случается им нацепить свастику какому-нибудь генералу или вельможе, и те, чтобы воодушевить этот сброд, именующийся железногвардейцами, бросают в запечатанную жестяную коробку монеты по двадцать или пятьдесят лей — эти деньги идут на содержание «Железной гвардии». Тогда парни вытягиваются и выбрасывают вперед руку, выкрикивая: «Да здравствует капитан!»[37] или «Хайль Гитлер!» Отсюда же, придя в азарт, они отправляются бить витрины магазинов армян, евреев, венгров и других инородцев, которых так много в Бухаресте. Возле Офицерского собрания они продают фашистский листок «Порунка Времий». Однако в рабочих районах — на Гривице, Шербан-Водэ, даже на Вэкэрешть или Дудешть — эти молодцы боятся показываться. Если же какой-нибудь смельчак и совершает иногда такую попытку, рабочие и ремесленники немедленно отбирают листки и тут же, на улице, сжигают их, а хулиганов-продавцов отправляют восвояси, предварительно разукрасив «фонарями». «Если бы им вручить старинный автомобильный рожок, можно было бы подумать, что королевская Румыния стала выпускать свои автомобили…» — смеясь, говорят рабочие в таких случаях.

Однако у Офицерского собрания весь этот сброд чувствует себя в безопасности. Отсюда недалеко до королевского дворца, в двух шагах префектура полиции — главная покровительница этой растленной молодежи, которую председатель национал-царанистской партии Юлиу Маниу, захлебываясь от восторга, называл «опорой и надеждой страны».

На углу улицы Брезояну и бульвара Елизаветы, около газетного киоска, много народа. На цементной тумбе расклеены листки с заголовками газетных статей. Илья протиснулся вперед:

«Прибытие в страну первой партии германских самолетов типа «Юнкерс»; «Во Франции раскрыта итальянская шпионская организация»; «Мобилизация новых возрастов в германскую армию»; «В Бухарест прибыло более 500 представителей германских фирм, которые намерены закупить весь излишек пшеницы предстоящего урожая…»; «Арест германских шпионов в Англии»; «Завтра на ипподроме Флоряска…»

Илья не стал дочитывать. Опять то же самое… Твердят о неизбежности войны, солнце печет, под ложечкой сосет. Илья, усталый, шатаясь, направился к вокзалу.

Чтобы сократить путь, он, не доходя до лицея «Лазэр», свернул в парк Чишмиджиу. Здесь было прохладнее, чем на асфальтированных улицах. В тени стояла скамейка, и Илья решил передохнуть. Но не успел он вытянуть ноги, как к нему подошел старичок с зеленой повязкой на рукаве и оторвал билетик… Пришлось извиниться и встать. Оказывается, чтобы присесть в парке под открытым небом, тоже нужны деньги… Вот так порядки! Илья прибавил шаг, но подметка левого ботинка зацепилась за плиту каменного тротуара. Двигаться дальше было невозможно. Пришлось привязать подметку шнурком и ступать осторожно. Это событие немного отвлекло его от мыслей о хлебе… На другой стороне улицы дворник поливал тротуар. Илья подошел напиться, но вода оказалась теплой и неприятно отдавала запахом нагретой солнцем резины. Он долго отплевывался, казалось, что в пустом желудке застрял кусок прелого шланга. Только теперь Илья почувствовал, что пот льет с него ручьем; рубашка прилипла к спине. Он снял тужурку. До вокзала было уже недалеко. Почти у привокзальной площади ему пришлось приспособить к подметке второй шнурок. Увидев у него в руках тужурку, проходивший мимо крестьянин, подошел и, ни о чем не спрашивая, стал ее рассматривать.

— Сколько дать? — спросил вдруг крестьянин.

Илья удивился… но перед глазами мелькнули деньги… а это значит хлеб… Тот самый, свежий, с румяной коркой… Илья проглотил слюну, посмотрел на тужурку… Жалко ее, конечно… Но хлеб… Покраснев, он сказал: «Сотню…»

Крестьянин плюнул себе на ладонь, растер, взял руку Ильи и, размашисто хлопнув, проговорил: «Четыре двадцатки… Даю хорошо, не торгуйся! Ты за нее, наверное, и полсотни не уплатил… Тридцатку заработать — достаточно…»

Доказывать, что вещь собственная, купленная матерью у богатых родственников, — бесполезно. Илья вдруг почувствовал слабость… Сделка состоялась. Тужурка со следом гимназического номера на рукаве перешла к новому владельцу. «Может быть, все же удастся найти работу, — думал Илья. — Пока что и так тепло, а там видно будет».

Первым делом Илья купил серый, еще теплый хлеб и бутылку холодного лимонада. Пока сапожник прибивал подметку, от килограммовой полбуханки почти ничего не осталось…

— Тебя прокормить, — сказал сапожник, — не так просто… Нас пятеро, а съедаем один хлеб в день, да и то не всегда. Должно быть, ты грузчик?

Илья кивнул головой — рот был полон.

У вокзала Илья читал пожелтевшие объявления. Кругом не было ничего такого, что могло бы сулить ему работу.

Таких, как он, здесь толкалось немало. Только у них уже был опыт. Еще издалека, как бы прикинув, у кого можно заработать, они налетали со всех сторон и хватались за чемоданы. Прогонит их полицейский — появятся в другом месте. Нужда заставляла… голод… Эти уже знали всех полицейских: какой прогонит, у кого сойдет, кому надо дать на рюмку, кто может забрать в участок.

Илья понял, что здесь околачиваться нет никакого смысла, и пожалел, что сразу не согласился работать на лесопильном складе… Никак он не мог себе этого простить. Куда теперь идти? И Томов снова побрел искать работу…

XII

От парикмахера мадам Филотти, как правило, возвращалась в приподнятом настроении. Хлопоча на кухне, она напевала давно забытую даже людьми ее возраста песенку «Креолка, твои глаза ярче факела!» и радостно улыбалась. Последнее время это случалось редко, но, побывав на людях, особенно в парикмахерской, где она много лет проработала маникюршей, мадам Филотти, казалось, сбрасывала с плеч пятнадцать-двадцать лет.

В пансионе уже знали, что в этот вечер мадам Филотти может рассказать какую-нибудь сногсшибательную новость десятилетней давности, оборвать не понравившийся ей разговор, напомнить, что надо своевременно платить за койку, или в сердцах отчитать кого-нибудь из квартирантов за то, что он слишком сильно хлопает дверью. Но уже на следующий день, поглощенная повседневными заботами, она снова становилась добродушной и покладистой. Жильцы понимали ее и поэтому, когда мадам Филотти возвращалась из парикмахерской, были предупредительны, а должники старались не попадаться на глаза. Даже старик Георгицэ напоминал:

— Э, ребятки, уберите-ка со стола! Сегодня мадам Филотти пошла к парикмахеру.

В тот вечер, когда мадам Филотти отсутствовала, ня Георгицэ, племянник супругов Филотти Аурел Морару и Войнягу играли в домино. Вдруг Войнягу опросил:

— Что, коана Леонтина ушла в город?

Ня Георгицэ, не отрывая глаз от костяшек, кивнул головой.

— Откомпостировать абонемент на перманент?

— Ыгы! Омолаживаться пошла…

— Тэ! — Войнягу уронил изо рта сигарку, — я, братцы, сегодня горю!..

Морару рассмеялся:

— А что, в долгу?

— В долгу, Аурика. Обещал привезти известь, да вот уже какой день все забываю… Тьфу, черт побери…

— О, тебе сегодня достанется, — подзадорил ня Георгицэ. — Она еще утром вспоминала тебя, плиту хотела побелить.

вернуться

37

«Капитан» — руководитель железногвардейцев (рум.).

29
{"b":"234061","o":1}