ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Ого! Увидишь, что будет! Помощь теперь потечет вовсю… Факт! Ты не шути! Из-за Польши вступили в войну такие державы, как Англия и Франция. Это тебе, Аурика дорогой, не фунт изюма… Конечно! Сейчас все переменится. Факт!

Однако в ту же ночь бухарестское радио передало официальное правительственное заявление, что никаких самолетов для Польши в Констанцу не прибыло… Кое-кто поговаривал, будто правительство отказалось принять самолеты, чтобы показать Германии полнейшее соблюдение нейтралитета…

Но через несколько дней в Бухаресте стало известно, что Польша вовсе не нуждается в самолетах… На румынских аэродромах начали приземляться польские самолеты… Газеты печатали заявления польских летчиков, высказывавших недовольство своим правительством и командованием, которые куда-то сбежали, оставив армию и народ на произвол судьбы. Поляки в один голос обвиняли англичан и французов в лицемерии и предательстве.

Ня Георгицэ ходил как пришибленный. Он слушал радио, перечитывал по нескольку раз в день газеты и молчал…

В Бухаресте возник новый слух. Поговаривали, будто командующий польской армией маршал Рыдз-Смиглы, президент Польши Мосьцицкий, министр иностранных дел Бек и еще кое-кто из польского правительства находятся на севере Румынии. Когда это стало известно железногвардейцам, несколько десятков молодчиков вышли на центральную улицу Бухареста с плакатами, обвинявшими правительство Арманда Калинеску в нарушении нейтралитета по отношению к Германии. Фашисты требовали немедленной конфискации польского золотого запаса, ввезенного в страну, и интернирования всех поляков, независимо от их прежних рангов и чинов. Для подкрепления своих требований железногвардейцы побили стекла в витринах нескольких магазинов и разгромили газетный киоск, где не продавались фашистские листки…

Среди зевак, собравшихся у разбитой витрины, кто-то сказал:

— Чему, господа, удивляться? Пора привыкнуть… Ведь идем к «новому порядку»!

Кто-то ответил:

— О, да… «Новый порядок!» Но не забудьте, это еще пока цветочки… Да, да, цветочки!..

XIII

Минувшую ночь и весь следующий день Гылэ был как в лихорадке. Всю ночь он не сомкнул глаз, не мог ничего есть. Его мучила мысль, зачем он согласился выполнить «особый» приказ «Гвардии», зачем оставил свою жену? Но после того, как он прочел в утренней газете о демонстрациях железногвардейцев в столице и ряде городов страны, Гылэ стало легче: это в какой-то степени оправдывало его решение выполнить приказ «Гвардии», которая, как ему теперь снова казалось, возьмет в конце концов власть в свои руки. На этот раз его уже не обойдут, как тогда, при разгроме ювелирного магазина. Сейчас о нем знает сам Думитреску! Разумеется, если бы групповод не устроил ему в ресторане встречу с Думитреску, он бы ни за что не согласился ехать в Бессарабию. Но разговор, который состоялся накануне вечером в отдельном кабинете ресторана на Северном вокзале, подействовал на Гылэ, всколыхнул в нем прежние мечты и стремления. Он снова почувствовал себя легионером, и ему захотелось занять подобающее место в этом движении.

Когда Гылэ уже согласился ехать, изъявив лишь желание взять с собой пальто и сказать пару слов жене, Думитреску вначале как будто не возражал: «Хочешь зайти домой — пожалуйста, — но, подумав, добавил: — Правда, я бы не советовал — можешь опоздать на поезд. Он отходит через сорок минут. Что касается пальто — ты прав: в дороге можно простудиться. Уже прохладно. Но я тебе дам свой макинтош… Он у меня в машине.» И Думитреску велел групповоду принести макинтош. Это очень тронуло Гылэ, тем более, что Думитреску сказал: «Между прочим, этот макинтош как-то накинул сам фюрер, когда мы совершали с ним прогулку у него в поместье Оберзальцберг. Тогда неожиданно пошел дождь, и я ему дал этот плащ. Так что с ним тебе повезет! А жена, разумеется, не должна знать о нашей работе, даже когда ты приедешь. Это тебе, надеюсь, также понятно… И вообще я склонен думать, что ты, как настоящий румын, еще вернешься обратно в лоно единственного в стране национального движения, призванного богом защитить от посягательств большевиков наш герб, династию и нацию!»

Растроганный Гылэ не успел опомниться, как Митреску уже вернулся с макинтошем.

Тогда Думитреску встал и произнес слова, окончательно взволновавшие Гылэ:

— Я вижу — ты подлинный легионер! И поэтому мы заботимся о твоем здоровье… Держи макинтош! Во имя нации — сэнэтате!

Присутствовавший при этом Митреску немедля сунул Гылэ билет на скорый поезд Бухарест — Кишинев, пожал ему руку и вышел следом за Думитреску…

…Теперь Гылэ стоял у окошка вагона и разглядывал мелькавшие телеграфные столбы, речушки, деревья; иной раз он задумывался, почему его послали выполнить столь ответственный приказ? Но тут же он сам себе отвечал, что, видимо, Думитреску стало известно о нем от групповода. К тому же он хорошо знает Тигину и ее предместья… Когда-то здесь жила семья Гылэ. Его отец много лет проработал в Тигине финансовым инспектором. Лишь шесть лет тому назад его перевели в Слатину. Но Гылэ и после этого не раз бывал здесь по приказу «Гвардии». Правда, тогда это было куда сложнее.

«Этот «особый приказ» по сравнению с теми делами — вообще мелочь!.. — успокаивал себя Гылэ. — Надо только прибыть в Тигину, пройти по шоссе на Кицканы до столба, на котором написано «3 км», затем свернуть влево и пройти еще примерно пятьдесят шагов. Ровно в двадцать два часа с противоположного берега Днестра, из России, прибудет на лодке человек. Надо с ним обменяться паролями, получить важные материалы для «Гвардии» и той же ночью ехать обратно в Бухарест. Думитреску назначил встречу у храма «Святых апостолов Петра и Павла» ровно в «ноль часов ноль-ноль минут»… А там — будет видно… Может быть, он в самом деле вернется обратно к легионерам, если перспективы окажутся реальными. Как-никак, приказ этот он получил лично от Думитреску, а он был у Гитлера! Правда, жена начнет хандрить, когда узнает, что он снова с ними… Но она добрая. Можно будет ее уговорить, объяснить, каковы перспективы!..» И Гылэ стал думать о ребенке, которого ожидал с такой радостью.

Когда поезд подходил к перрону станции Тигина, солнце спускалось за горизонт, и небо было розовато-оранжевым.

Гылэ сошел с поезда, остановился и долго смотрел на огромный, расплывшийся, огненно-красный закат; он показался невероятно странным и даже зловещим… На душе было очень нехорошо…

Гылэ вошел в зал ожидания, взглянул на вывеску буфета, поморщился, поправил в тысячный раз за последние сутки очки и, держа на руке макинтош, прошел к выходу.

На вокзальной площади, почувствовав, что стало прохладно, он одел макинтош, взял извозчика и поехал к центру города. Проезжая мимо ресторана, Гылэ впервые с момента отъезда из Бухареста ощутил голод. Он остановил извозчика, расплатился и направился в ресторан.

В этот воскресный вечер ресторан был переполнен. Большинство посетителей были офицеры. Они пили, ухаживали за дамами, танцевали. Гылэ это злило. Всего несколько километров до границы с Советами, а они кутят на даровые деньги! И вдруг Гылэ почувствовал себя героем: он приехал из столицы выполнить важное государственное поручение — «встретиться с легионерским резидентом в большевистской России и получить у него секретные материалы для «Патрии-Мумы»!.. Так сказал Думитреску. И Гылэ сейчас понял, насколько Думитреску был прав, когда говорил, что это единственное в стране национальное движение, призванное богом защитить от посягательств большевиков наш герб, династию, нацию! Джаз-оркестр заиграл туш. Все офицеры встали, почтительно встречая седого, но еще крепкого генерала, которого вели под руки две молоденькие расфуфыренные женщины. «Нет! — подумал Гылэ. — Страна явно в опасности! Он, студент последнего курса, оставляет дома любимую жену накануне родов и едет выполнять для родины важное поручение, а эти солдафоны, у которых за плечами нет и гимназии, спокойно веселятся!»

56
{"b":"234061","o":1}