ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Остальные здесь просто живут
Право первой ночи
Клетка для сверчка
Самые невероятные факты обо всем на свете
Чертоги разума. Убей в себе идиота!
Вечный. Выживший с «Ермака»
Пойманная
Девятая могила
Генетическая одиссея человека
A
A

И однажды, когда вот так же забыл я про ключ, в каюте очутился Сергей Никитич, первый штурман. Загородив собою дверной проем, штурман выпуклыми глазами уставился на Зину, долго ее рассматривал и, рассмотревши, криво усмехнулся.

— Романцов, ты живешь капитально! Что за женщина?

Я молчал.

— Проводи ее отсюда.

— А у меня есть билет! — нашлась Зина. Но штурман глядел только на меня.

— После таких визитерок, — небрежный кивок в сторону Зины, — пропадали простыни…

— Вы завистник! — сказала Зина, голос ее упал до шепота.

Штурмана будто шилом кольнули. Катая желваки, он шагнул к Зине. Я думал, она сейчас закричит, но Зина бесстрашно смотрела прямо в глаза Сергею Никитичу.

— Это кому ж, по-твоему, я завидую? — спросил штурман.

— А вот ему, матросу.

«Что ты мелешь?» — чуть было не крикнул я. Но к моему удивлению, штурман тут успокоился. Он посмотрел на Зину долго, пристально и ушел.

— Вы разве знакомы? — спросил я Зину сейчас же.

— С чего ты взял? Просто у всех семейных неудачников есть что-то одинаковое. Он на чужих женщин зарится — ты что, не видишь?

— Неправда! — восстал я. — Видала нашу радистку Эвелину? Его жена. Вон какая красивая.

— Красивая — это еще ничего не значит!

И что же вы скажете? Зина все угадала! Однажды, в ночную вахту, я чуть было не столкнулся с Сергеем Никитичем. Держа полуботинки в руке, штурман наш, крадучись, выбирался из каюты первого класса через окно.

И только после этого я стал замечать, что наша красавица Эвелина всегда неспокойная, нервная. «Граждане пассажиры, наш теплоход подходит к пристани». А в голосе — нервность…

4

Чем ближе подходили мы к Зининой пристани, тем неспокойнее становилась моя спутница. Капризы сносил я молча. Стоило ли ссориться, если наверняка больше ее не увидишь?

Где бы мы ни остановились, она сейчас же звала куда-нибудь дальше. То «холодно» скажет, то: «Неужели не чувствуешь, какие сырые здесь запахи?» Наконец-то мы присели возле радиорубки, но Зина не успокоилась и здесь, она то и дело поглядывала вперед, где уже видна была крутая излучина реки.

За поворотом нежданно и вдруг открылись Соколки: два порядка изб по склону берега.

— Твоя родина, — сказал я.

— Моя, да, — и хоть бы одна теплая нотка, хоть бы намек на радость!

— Стоит… Вон он, — указала она и потянула меня к лестнице.

Мы прибежали в каюту. Она взяла свой чемоданчик, но тут же его бросила.

— Не могу! — И припала к моему плечу.

Теплоход уже чмокнулся о причальную стенку, дизеля притихли, и голос боцмана Яшки в коридоре был непривычно громок:

— Все наверх! — Забубнил ботинком в мою дверь. — Славка, железки выгружай надо!

— Подожди… Что же мне делать? — удержала меня Зина. — На причале стоит мой отец.

— Ну и что?

— Я не смогу подойти к нему… Не торопись же, выслушай. Пожалуйста!

Меня ждут, Яшка теперь из себя выходит, но и узнать хочется: отчего она так растревожилась.

— Третье лето кряду езжу сдавать в медицинский. Два раза недобирала по баллу. Из-за физики. А сейчас… Экзаменатор, молодой очкарик, намекнул посидеть с ним в кафе… Посидели… И вот, будь все проклято, я студентка, — и заревела в голос.

Я не знал, как утешать плачущих женщин. Я молчал.

Меня ждали, и я уже подошел к двери, взялся за ключ.

— Слав, ты возьми меня с собой дальше, а? До Перми, а там посмотрим.

Этого еще не хватало! Но тут Яшины шаги загромыхали снова, и я махнул на все рукой: оставайся!

Я выскочил наверх, где ребята уже таскали ящики с железяками, и тоже подставил спину…

Я старался увидеть ее отца. Его мысленный облик — краснощекий здоровяк, властный и беспощадный, затянутый в кожу. Обязательно в кожу почему-то… Но вот я увидел его, и это оказался бледный худой человек лет пятидесяти, в заношенном пиджаке, один рукав пуст… Человек оглядывал сходивших пассажиров, и в глазах его была тоска. Может, это не он, не отец? Но вот он подошел к женщине, и я услышал его вопрос: «Нюра, ты Зину мою не видела?»

Когда теплоход тронулся и я вернулся в каюту, Зина что-то искала в своем чемодане, а скорей всего, делала вид. Я сказал, что видел ее отца.

— Как он там? — спросила она в большом волнении.

— А ничего. Переживает, по-моему.

— А то нет! Он знаешь как меня любит! Это он привил мне любовь к врачам. Он, представляешь, два раза был ранен смертельно, а врачи его спасали. Мой папаша — человек!

В этот момент к нам постучались. Открываю дверь. Рашид. Увидев Зину, он сделал большие глаза:

— Осталась?

— Да вот осталась.

— Интере-сно! Славка так шибко понравился?

— Вот понравился!

— Интере-сно… И далеко ты с нами?

— Не с вами, а с ним. Далеко ли, близко ли, не твое дело.

— Ин-тере-сно, — тянул Рашид одно и то же слово, не отрывая взгляда от Зины. Наконец он повернулся ко мне и спросил, нет ли у меня сигарет.

Минут через пять Рашид постучался еще раз, отозвал меня и подал письмо. Я поблагодарил, но он, кажется, не услышал: он глядел на Зину и взгляд его был горяч. Эту обязанность почтальона он выполнял добровольно; уходя за корреспонденцией, он, по-моему, каждый раз надеялся получить письмо, да что-то я не замечал ни разу, чтоб ему были письма.

— Что пишут? — спросил он, не отрывая взгляда от Зины.

— Так, домашние новости. От мамы…

— А-а… Петьке Свистуну опять четыре, а Митьке — три письма.

— Это им всё девчата. Так, пустое, из баловства.

— Из баловства… — отозвался он и, насвистывая «Ты, моряк, красивый сам собою», удалился.

5

В Краснокамске, когда мы забивали трюм рулонами типографской бумаги, Рашид спросил, отводя глаза в сторону:

— Слушай, это я тебя познакомил с Зинкой?

— А что? — Не знаю уж отчего, но у меня озябла спина.

— Зачем же она корчит из себя недотрогу? Я-то ее знаю…

Тут нужны были какие-то особенные слова или, напротив, никаких слов тут не надо было, но я спросил:

— Рашид, дорогой, разве тебе других не хватает?

— Других мне больше не надо! — И смотрит мимо меня.

— Не трогай ее!

— Хошь сказать, любовь? — Он глядел мне в переносицу, и меня удивили его зрачки: они расплылись, и голубые его глаза сделались сейчас черными. — По-твоему, у всех взаправду, только не у меня? Но любовь на весы не положишь. Еще не известно, чья перетянет, понял?

Мы стояли возле рулона, Рашид подумал-подумал да так саданул его ногой, что отлетела подошва.

— Ты вот что… Ты знаешь что? — И тут я удивился до крайности: щеки у Рашида вспыхнули. — Ты не говори Зинке об этом разговоре. Ладно?

Меня подмывало бросить катать эти полутонные рулоны и сбегать в каюту узнать, что там и как, но я крепился. Едва кончилась работа, я, минуя душевую, заявился в каюту.

Зина, против ожидания, сидела не подавленной, а скорее даже веселой. И сразу же сказала, что у нее «в гостях» был Рашид.

— Не постучался, такой хитрый, а приподнял слань, и вот он, здравствуйте.

— Он обижал тебя?

— Не очень… Не сразу.

И сидит спокойная, усталая.

— Сперва он замуж меня уговаривал. К свадьбе, говорит, куплю тебе черную сумочку, золотое колечко, индийские туфли. А я — не хочу, мол, индийских, мне нравятся югославские. Он принял это взаправду и засиял. Югославские достать, говорит, пара пустяков!

Умолкла. Задумалась. Улыбнулась снова.

— Потом он поцелуй вымаливал. Он стоял передо мной на коленях и — веришь ли?! — плакал.

Рашид плакал? Что-то не то она говорит. Не то!

— А когда я отказалась, тут он сделался свирепым. Еле-еле отбилась. Часики, правда, отнял. Сдернул с руки силой, и все. Потом, говорит, отдам, когда провожать буду.

Часов не отдавал Рашид два дня, он даже выдумал, что уронил их в воду, когда бросал чалку. И Зина ему поверила. Но на обратном подходе к Соколкам я зашел взять у Рашида часы. Он только пришел из душевой, лежал на койке в плавках, и тут я впервые разглядел его во всей красе и мощи: по всему телу при малейшем движении так и взбугривались мускулы. О, сколько в этом теле таилось скуловоротной силы! Я показался себе мошкой.

39
{"b":"234066","o":1}