ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Азарт, азарт надо иметь! В тебе совершенно нет азарта!

Что верно, то верно. Не было у меня никакого азарта.

На следующий день мама и Саша уговорили пойти с ними на бал в Галлиполийское собрание. Как и ожидала, на балу было скучно. Единственный, кто от души веселил публику, — Павел Троицкий, знаменитый пародист. Он вышел на сцену во фраке, в ослепительно белой манишке, манерно раскланялся и объявил, грассируя:

— Музыка моя, слова тоже краденые.

В зале засмеялись. Всем было понятно, кого он изображает. Троицкий запел а ля Вертинский:

А Саша вовсе не был в Сингапуре-пуре,
Бананы он в Париже только ел.
Магнолию тропической лазури
Он в ки-но подсмотрел.
Дальше шел припев:
Там, там, ди-ри-ди-там,
Сразу видно, что у Саши
Не в порядке ТАМ!

При этом Троицкий вертел пальцем возле виска. Очень похожий, смешной и грустный, стоял он на сцене, а зрители покатывались со смеху.

Друзья-компатриоты
Сидят, как идиоты:
«Зачем я на концерт сюда попал?
Бол-ван!»

Говорили, будто на пародии настоящий Вертинский нисколько не обижается, напротив, сочиняет их вместе со своим другом Троицким.

На том балу я впервые слушала Плевицкую. Была она уже не первой молодости, полная. Но голос! Грудной, бархатный. Успех был грандиозный. Бурю восторга вызвала коронная ее песня:

Замело тебя снегом, Россия,
Закружило холодной пургой.
И холодные ветры степные
Панихиды поют над тобой.

Седовласый старичок, рыдая от умиления, нес на сцену букет роз. Буйная радость царила в зале. Я вспоминала разговор с Петей и злилась. Действительно, чему радуются? Ведь панихида же! И голос трагический, обреченный.

Потом были еще номера, танцевала жена Бориса Карабанова. Потом стало совсем скучно. «Зачем я на концерт сюда попал?» Я отпросилась у мамы и часов в девять приехала к тете Ляле.

Помогла бабушке распустить старую кофту и смотать шерсть в клубки. Ни Татки, ни Пети не было. Он отправился в Медон к невесте. Татка не вернулась с вечеринки. Ее устраивала какая-то русская организация. После лицея она растеряла подруг-француженок и вот прибилась туда. Я решила дождаться ее и хорошенько порасспросить про эту организацию.

— А, хожу, да, — рассеянно ответила она, когда наконец явилась, — мне там пока нравится. Сама организация, конечно, политическая, как все, что устраивают наши… Они называют себя младороссами.

— Тата, — захихикала я, — неужто ты ударилась в политику?

— Je men fiche pas male[30] до любой политики. Политикой там занимаются взрослые. Всякие старички. (Старичками Татка считала любого чуть старше тридцати лет.) А для молодежи есть спортгруппа. Все делают вид, будто ходят ради серьезных разговоров, а на самом деле потанцевать, поболтать. Ils s’en fichent pas male de toute politique[31]. Хочешь, свожу?

Так я попала в младоросскую спортгруппу.

Небольшой особняк Младоросской партии[32] находился на улице Дальре в пятнадцатом аррондисмане. Это было ближе, чем мотаться в центр к «Белым медведям». Для молодежи партия выделила одну комнату, где можно было собираться на вечеринки, танцевать под патефон и крутить романы. К моей великой радости, я встретила там давнюю подругу по Монпарнасу Машу Буслаеву. Она сделалась к тому времени важной персоной — секретарем спортгруппы.

— У нас очень сложная система, — важно начала она, а я фыркнула.

Маша обиделась, надула и без того пухлые губки.

— Вот ты смеешься! Это тебе не Монпарнас, это серьезно.

— Машутка, брось дурить! — я пощекотала ее по старой привычке. Она страшно боялась щекотки.

Машка расхохоталась, бросилась в сторону, зашептала жарко, удерживая меня на расстоянии вытянутыми руками:

— Вот ты не веришь! «Царь и Советы!» — это, думаешь, так просто все? Это тебе не жук на палочке!

Я стала присматриваться к спортгруппе, еще не решив толком, буду ходить или нет.

Их было человек сорок парней и девушек моего возраста или чуть моложе. В более мелкие группы они сбивались по симпатиям, а сколько народу было в самой партии, я так никогда и не узнала, но тоже не густо, хотя в других городах и даже других странах были свои филиалы и отделения. В Париже все вместе со спортгруппой составляло человек сто пятьдесят.

Считалось, что спортивная молодежь должна подрасти, поумнеть и впоследствии вступить в партию под странным лозунгом «Царь и Советы!» А пока она росла и умнела, ей вменялось в обязанность являться на собрания. Девушкам — в белых блузках и синих юбках, парням — в белых рубашках и черных брюках. Ребята с серьезными и озабоченными лицами выстраивались в почетный караул по обе стороны от «стоячего» младоросса. Так называли парня за постоянную обязанность вносить и держать трехцветный российский флаг.

Появлялся Глава партии Александр Казем-Бек[33]. Парни вытягивали вперед правые руки и дружно рявкали:

— Глава! Глава! Глава!

На этом партийные функции спортгруппы заканчивались, ее оставляли в покое до следующего собрания. Отбыв повинность и, дождавшись окончания официальной части, спортгруппа в мгновение ока растаскивала по стенам зала стулья, освобождала середину. И… начинались танцы до упаду.

Я купила темно-синюю юбку (белая блузка у меня была) и пришла на собрание. Маша, как обещала, уселась рядом и стала шептать на ухо:

— Вон, справа сидит, видишь?

— Такой некрасивый?

Маша смерила меня презрительным взглядом:

— Много ты понимаешь — некрасивый! Зато умный. Он главный теоретик партии. Крупинский! А рядом с ним двое. Муж и жена. Шершневы. Он — Василий, а ее, кажется, зовут Ириной.

Василий Шершнев был крупный мужчина лет тридцати пяти, с удивительно добрым русским лицом. Жена его, небольшого роста, худенькая, пышноволосая, озабоченно листала какую-то брошюру.

Сказал бы мне кто-нибудь в тот момент, что со временем Вася Шершнев станет крестным отцом моей дочери, что во время войны мы с мужем будем прятаться у них от немцев… И разве могла Маша, моя милая, хорошенькая Маша, стреляющая черными глазками по всему залу… разве могла она предположить, что, показывая украдкой на сидящего рядом с Шершневыми худощавого человека с подвижным и как бы постоянно готовым к иронической улыбке лицом, показывает мне моего мужа, моего Сережу, Сергея Николаевича Уланова?

Тогда я мельком глянула, подумала, что, наверное, Уланов этот очень умный, и сразу отвлеклась. По узкому проходу между рядами шли двое.

— Путятины. Князь и княгиня.

— Послушай, они старые.

— Эти — да. А вон — Куракины. Молодые.

Я не успела рассмотреть княгиню Куракину, Маша дернула за рукав.

— Вон еще примечательная личность — Красинский. Тот самый, сын Кшесинской и Великого князя Андрея Владимировича.

Я с интересом посмотрела на этого ничем не примечательного парня. Маша стала его хвалить:

— Абсолютно свой в доску, не столько в партии, сколько с нами крутится, с нами веселей. И вообще человек симпатичный… А вон в углу — Осоргин и Павлов. Самые молодые младороссы.

— Хорошенькие молодые! Им под тридцать обоим.

— Ничего, и мы подрастем, вступим в партию…

— Merci bien[34]. Я пока повременю.

вернуться

30

Мне нет никакого дела. (франц.)

вернуться

31

Им нет никакого дела до политики. (франц.).

вернуться

32

В советской периодике, направленной против белой эмиграции, Младоросскую партию называли профашистской. На самом деле ничего общего с фашистской идеологией эта партия не имела. Во время Второй мировой войны многие младороссы стали участниками Сопртивления, а после войны приехали в Советский Союз.

вернуться

33

А. Л. Казем-Бек в одной из передач радио Свобода был назван агентом советской контрразветки. Трудно судить, насколько эти сведения достоверны, т. к. подробным изучением деятельности Младоросской партии никто особенно не занимался.

вернуться

34

Большое спасибо. (франц.).

71
{"b":"234069","o":1}