ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Федор привел Семена и вскоре ушел вслед за Виктором. Устраиваясь в своем углу, Семен смущенно и неловко (надо же было что-нибудь говорить) выразил свое удивление, что Ремизов, уже кончающий институт, не живет с однокурсниками.

— Федор не пускает, — объяснил тот с серьезным видом. — Избрал старостой комнаты — куда уйдешь?

После Семен узнал, что Аркадий, привязавшись к новым товарищам, сам не хотел покидать их.

Добродушный и невозмутимый, он любил ходить по комнате, угловато приподняв широкие плечи. Часто подтрунивал над товарищами, ловко втягивая их в спор, посмеивался, наблюдая, как спадает с Виктора его подчеркнутое спокойствие и как Федор, чуть бледнея, начинает «резать» правду в глаза.

— Люблю опоры, они обнажают человека. Хорошая, очистительная вещь, — признался он как-то Семену.

Привыкнув к размеренно-напряженной жизни комнаты, Бойцов начал понимать, что не будь здесь Аркадия, жизнь, наверное, шла бы как-то по-другому, хуже, бледнее. Он как бы направлял всю жизнь комнаты осторожной рукой.

Аркадий много знал. Но Семен не замечал в нем ничего похожего на подчеркивание своего превосходства. Впрочем, товарищи сами чувствовали его превосходство. Даже Федор, который мог бы, казалось Семену, считать себя равным с Аркадием, не раз откровенно признавал это.

С ним было хорошо и весело гулять в часы отдыха. Он ни на минуту не оставлял товарища: даже издали, танцуя с девушкой, обрадует теплой улыбкой.

Получая иногда записочки от Жени, он, не скрывал своей радости.

Не один я, значит, друже,
Ты да я, семья, работа.
Если пишут, значит, нужен,
Значит, дорог для кого-то… —

декламировал он стихи, сочиненные им в пику Соловьеву.

— Эх, Дездемона ты моя, Дездемона! — тепло говорил он, всматриваясь в круглый мелкий почерк. — Извини меня, но «извини» пишется через «и».

Когда приходили девушки, Аркадий преображался: что-то шутливое и вместе с тем ласковое светилось в его глазах. Завидев гостей еще в коридоре, он влетал в комнату:

— Девушки!

И начиналась сумасшедшая уборка.

— Чайник… на столе… — шипел Аркадий. — Сколько раз говорил!.. Чьи бумажки на полу? Подобрать! Кто дежурный? Виктор? Смотри у меня!..

Потом все стояли у стола со строгими и торжественными лицами, словно ожидали появления директора с Ваниным.

Семена удивляло, почему Марина редко навещала Федора. Он замечал, с какой поспешностью вставал Федор, если видел Марину среди входивших в комнату девушек. Взявшись за спинку-стула, он придвигал его к столу.

— Садитесь! — неизвестно кому предлагал он.

Марина кивала, проходила к табуретке у окна и там садилась, подперев подбородок рукой и обводя всех внимательными и холодными глазами..

«Какая она красивая! — думал Семен. — Хорошая, серьезная, а… словно и не жена Федору. Почему так?»

— Здравствуйте, мальчики! — говорила Женя и подозрительно оглядывала комнату. — А вот и мы… Фу, накурили! Неужели нельзя выйти в коридор?

— Это соседи, — пытался оправдаться Аркадий, смешно краснея и свирепо косясь на Виктора. Опять дежурный прохлопал!

— Не оправдание!--Женя садилась на стул, с улыбкой поправляя прическу. — Надя, присаживайся. Сядем и будем сидеть, хотят или не хотят хозяева..

— Пожалуйста, — ронял Виктор и, подав знак Наде и пропустив ее вперед, уходил вслед за ней.

— Это деликатно, — вдогонку пускала Женя, смеясь и щуря глаза. Она была похожа на озорного ребенка, которому скучно, и он придумывает, как бы напроказить.

«У нее хорошая улыбка, — думал Семен, — очень хорошая улыбка. Делает ее как будто другой».

Смущенно говорил:

— Я, пожалуй, тоже пойду… В институт надо…

— Сиди! — гремел Аркадий (внимание девушек было отвлечено от непорядка в комнате, он опять обретал почву под ногами). — Будешь свидетелем расправы! Ну, — он поворачивался к Жене, — я вчера два часа тебя ждал. Почему не пришла?

— Ой, ужас! — Женя закрывала ладонями лицо. — Марина, он меня убьет.

— И убью! Семен, подай утюг. Дездемона, а ты помолилась на ночь?

— Ой, забыла! Пойду помолюсь. — Женя вскакивала, бежала к двери.

Аркадий бросался за ней. Стуча каблуками, тревожа весь этаж криками и смехом, они убегали на улицу.

Семен, посидев с минуту, боясь поднять глаза на Марину с Федором и тихо потупясь, выходил в коридор. «В чем дело? Что произошло между Федором и Мариной?» — думал он, недоуменно пожимая плечами.

В спорах, затеваемых Аркадием, Семен обычно не принимал участия: сидел тихо, словно заговорщик, переглядываясь с виновником перепалки.

Виктор ценил вкус Аркадия, давал ему свои стихи. Аркадий был скуп на похвалы и неумолим, когда обнаруживал недостатки.

— Ну что ты такое написал, Виктор, — гудел он, возвращая рукопись. — Нехорошо! Стараешься убедить читателя в своей любви к девушке, а все видят, что ты ее не любишь.

— Как так? — Лицо Виктора вытягивалось.

— Восхищаешься ее голосом, а то, о чем она говорит, для тебя неважно. Лишь бы слышать голос. И это мера уважения к девушке? Странно. Очень странно. Исправь. А еще лучше — уважай девушку.

Виктор краснел и, пробурчав что-то, прятал рукопись. Через некоторое время, оправившись от смущения, он задорно отстаивал стихотворение.

Они умолкали, не убедив друг друга. Но Аркадий опять когда-нибудь вспомнит об этом при случае. Он уже следил за каждым шагом Виктора. Вот затеяли как будто безобидную беседу о свободе и необходимости; Аркадий сидел на койке, большой, добрый, довольный. Федор мягко ходил по комнате, поглаживая затылок.

«Свобода, осознанная необходимость… Спиноза… Гегель… Формула Энгельса… Метафизика…» — и Семен старался понять: зачем все это нужно в жизни?

И вдруг Аркадий настораживался:

— Виктор, ты куда?

— Предоставляю вам свободу, — усмехался он, — а мне необходимо в институт, на семинар. Идти не хочется, но… осознанная необходимость.

— Подожди! — останавливал Аркадий. — Во-первых, ты неграмотно выражаешься: не хочется, а — осознанная необходимость. Раз тебе не хочется — значит, ты не свободен в этом своем решении.

— Нет, я не говорю этого. Мне нужно идти — и я иду.

— А все-таки не хочется?

— Ну да. Но мне надо.

— Значит, ты не свободен, — уточнял Аркадий. — Тебе не хочется, а идешь. Следовательно, это принуждение? Тогда какая же это осознанная необходимость, какая же это свобода? Отсюда вывод: общественная работа для тебя не осознанная необходимость, не свобода, а принуждение? Так?

Виктор рьяно защищался. Вступал в спор Федор. Аркадий поднимался с койки и словно вырастал — делался стройнее и выше. Подкрепляя слова сильными жестами, он отчитывал Виктора. И Семен вдруг обнаруживал, сколько простых жизненных явлений кроется в этом сухом философском термине «свобода и необходимость» — и поведение в быту, и общественные обязанности и учеба и долг.

Аркадий особенно ополчался на Виктора за его неактивное, равнодушное отношение к жизни.

— Увеличили рабочий день с семи до восьми часов, — говорил Аркадий, — и каждый простой человек у нас знает, что это необходимо. Он сознает, что это нужно. А ты не хочешь думать об этом. Ну, увеличили — и ладно. В Москве знают, что делают. Откуда у тебя это бездумье? На какой черт, извини меня, нужно твое образование, если оно все от созерцания? Равнодушие к жизни — это отвратительно, Виктор! Каждый факт нашей жизни кричит: будь начеку! Не обольщайся, не усыпляйся внешним спокойствием жизни! Думай, вникай во все: как? что? почему?

— Ты мне политграмоту не читай, — горячился Виктор. — Ты думаешь, когда нужно будет умереть за Родину — не умру?

— Умрешь, — соглашался Аркадий. — Но кому нужна эта твоя обреченность?

Виктор засмеялся:

— Эх, Аркашка! Да кому придет в голову перед лицом врага размышлять о свободе и необходимости? Я знаю, что это мой долг, и пойду. А свободно это или необходимо… не все ли равно?

23
{"b":"234070","o":1}