ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Повозившись с Павликом, уходил в комнату Федора. Марина слышала его уговаривающий голос:

— Отдохни. Каникулы, а ты коптишь. Пойдем в театр.

— Не могу, Толик. Надо станок закончить.

— Чахотку схватишь.

— Может, поборемся?

— Отойди, отойди. А то японским приемом…

Анатолий был невесел. Марина знала, отчего.

— Я Марину заберу в театр. Ты не против?

— Пожалуйста. Странный вопрос…

Странный вопрос! Марина сжимала руки… Как он доверчив! Как он уверен в ней!

В прогулках по улицам города она и Анатолий были совсем-совсем одни, и эти встречи напоминали ей другие, далекие встречи с Федором.

Подобные сравнения были странны, они наполняли душу чувством грусти и сожаления.

То в сказанной Анатолием шутке, то в мальчишеской его выходке (разбежится и скользнет подошвами по зеркалу замерзшей лужи), то просто в каком-нибудь на миг запечатленном движении улицы нет-нет да и вспомнится далекое, милое, когда не Анатолий, а Федор шел вот тут, с ней рядом.

Лишь эти подробности прогулок с Анатолием почему-то запомнились накрепко, остальное все оседало смешной неразберихой слов, жестов, поступков.

Но и в тех отчетливых подробностях был ведь прежний Федор. Его не вернешь. Да и хотела ли она, чтобы тот Федор вернулся?

«Я не могу быть ему хорошей женой, — думала Марина. — Разве Федору такая нужна, как я? Чем я могу помочь ему? Только мешаюсь, а не помогаю. Мы оба виноваты, по-моему, — не узнали хорошо друг друга и связали свои жизни. Но я не могу больше обманывать и себя и его. Знать, что ты приносишь огорчения человеку, портишь его жизнь и, главное, ничего не можешь изменить, чтобы поправить дело, — нет, я так не могу и не хочу».

Эти мысли, однажды придя, уже не покидали Марину. Она была теперь спокойнее, точно нашла ясный, определенный ответ своим тревогам. Правда, она старалась не думать о том, что последует за ее открытием («не пара Федору»). Естественное чувство жалости к мужу и страх перед минутой, когда надо будет все решить, не мучили Марину. Но она ждала перемен, счастливых встреч… Это было смутное и стыдливое ощущение. Марина старалась уверить себя, что если она и ждет чего-нибудь, то только не человека, которого могла бы полюбить больше Федора… Она долго была в одиночестве; все, что видела и встречала сейчас, представлялось ей в особенном, ярком освещении…

Как ей было легко и просто с Анатолием! Счастливым предчувствием наполнились ее дни. И странно, она не ждала нетерпеливо именно прихода Стрелецкого, чувство ее было больше, чем просто ожидание встреч. Днем, вспомнив о нем, засмеется, и вдруг потянет что-то делать, куда-то идти, сказать кому-то теплые и хорошие слова. Не найдя такого дела, чтобы занять себя надолго, и, сдерживая невысказанные слова (не могла же она их поведать Федору! С ним вообще она мало теперь говорила, отделываясь односложными «да» и «нет»), Марина садилась за книги и старательно, до самого прихода Анатолия, занималась уроками.

И вот что было непонятно. Чем больше Марина свыкалась с положением студентки, тем чаще начинало казаться, что не Федор заставил ее учиться, а сама она, по своей охоте пошла в институт. Марина старалась разгадать, отчего это, но так и не разгадала, махнула рукой: не все ли равно! Ей ясно было только, что она не со скукой теперь собиралась на лекции. Интересно и приятно видеть и слушать Трунова, как он, вдохновенный, метался у доски, яростно стуча по ней мелом, и все выкрикивал: «Всем понятно? Всем понятно?» Казалось, он готов был на все, чтобы полно выразить то огромное, страстное, что его обуревало. Профессора Ильинского, с его выразительным суровым лицом, властной и медленной манерой говорить… Сердитый на вид, но какой справедливый и замечательный человек! Ванина, маленького, с задорной дружеской улыбкой и тихими, мягкими жестами… Милый! Какие у него хорошие, умные и внимательные глаза! Однажды он стоял с Ильинским, Марина проходила мимо. Они оба оглянулись, и вдруг представилось, что они говорят о ней. Марина испугалась и прошла быстро-быстро. Потом сделалось смешно: в институте полторы тысячи студентов, а секретарь парткома и профессор интересуются какой-то Купреевой.

Однако это была правда — интересовались. На первом же зачете профессор Ильинский спросил:

— Как у вас теперь с современностью?

Помнит! Марина, смутившись, ответила, что записалась в кружок текущей политики. Она не могла признаться, что записал ее Ремизов — руководитель кружка. Она лишь не возражала. Но то, что этот факт совершился и она могла сообщить о нем профессору (совсем не подозревала, что он спросит!), обрадовало Марину.

Отпуская ее, профессор сказал:

— Помните: учиться вам пять лет, и мы за вас в ответе перед государством не в меньшей степени, чем вы сами. Если будете стремиться, из вас получится неплохой инженер. А если не будете стремиться… — Он подумал и вдруг закончил без улыбки: — Впрочем, постараемся, чтобы инженер получился.

Это откровенное «постараемся» рассмешило Марину. Как будто пригрозил чем-то! Нет, Марине теперь самой хотелось учиться у таких, как профессор Ильинский, как Трунов, как Ванин.

…Была удивительная, неожиданная связь между ее маленькой, незаметной жизнью и судьбами далеких, великих и совсем обыкновенных людей, память о которых запечатлели учебники на простых, но полных необыкновенного смысла страницах.

Оказалось, что не просто Марина жила, могла делать, что хочется, мечтать о большом или маленьком своем счастье, и не потому солнце ласково для всех, что оно создано таким от природы. Марина жила потому, что существовали когда-то люди трагической судьбы, через труд, кровь, ошибки, неудачи пронесшие мечту о поколении, которому солнце явится ласковым.

Их опыт использовали те, которые пришли после, — творцы, герои, объединившиеся в партию, получившие самую верную и самую справедливую науку переустройства мира, — руководимые вождем, они подняли народ и совершили Великую социалистическую революцию.

Марине хорошо было знать, что человек, который создал партию, перестроил мир, вернул солнцу его ласковое первозданное тепло, даже после того, как умер, жил постоянно в делах и мыслях людей, что дело, за которое он боролся, в крепких, надежных руках его соратников и учеников.

Но она никогда не задумывалась, какой ценой заплачено за ее, Марины Купреевой, право на жизнь.

Помнится, отец говорил: «Пусть думает Виктор, он поэт. А ты… Ты рождена, чтобы пленять воображение поэтов».

Нет, она никого не собиралась пленять. Она хотела любить только Федора. Не получилось… Что ж поделаешь… Рядом ходил Анатолий, и это было похоже на приближение счастья.

— «Мой друг, отчизне посвятим души прекрасные порывы», — декламировал Анатолий, и его голос звучал сильно на торжественно замедленных интонациях, с вызовом неизвестно кому, горячие глаза поблескивали. — Все люблю, — говорил Анатолий воодушевленно, — наше, советское, справедливое! Вот стоит милиционер. Люблю! Тут торчал жандарм. Вон завод имени Коминтерна. Уважаю! Был частным предприятием, теперь наш. А вот, пожалуйста, институт. Поклоняюсь! Училась всякая купеческая шваль, а теперь мы, рабоче-крестьянские дети. Стрелецкий, Федор, Марина. И прочие, хорошие человеки.

Во всем, что он говорил, не было ничего нового для Марины. И вместе с тем в словах Анатолия она открывала тревожную и счастливую новизну и удивлялась этому.

Она открывала новое в привычных вещах, казавшихся должными, пришедшими по справедливому велению судьбы. Нет, не веление судьбы, а справедливые люди давали ей возможность жить так, как она жила.

Великодушные, они не преследовали укором, как Федор, за то, что не родилась она для больших, высоких дел. Было теперь и стыдно, и немного грустно от сознания, что ей отпущена скромная жизненная доля, и вместе с тем необыкновенно хорошо от мысли, что эта доля прочная, навек.

Впрочем, что значит скромная доля? Желала ли Марина ее теперь? С тревожным любопытством она искала уже новую жизненную дорогу.

32
{"b":"234070","o":1}