ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

…Недосекин сидел в кресле в неловкой, неподвижной позе, как-то боком, смотря перед собой тяжелым, потускневшим взглядом, и лишь игра мышц на лице говорила о том, что в его мыслях полное смятение; можно было предположить, что слова Трунова запали ему в душу. Но вот он повернулся к Трунову, судорожно шевельнул губами, в лице на миг проскользнуло растерянное и жалкое выражение. Он провел ладонями по щекам, выпрямился. И перед Труновым уже сидел прежний Недосекин — чуть-чуть обрюзгший, будто помятый, но полный сознания своего достоинства и своей непогрешимости.

— Все это… хорошо, — произнес он, приподнимаясь, — однако… перейдем к практическим делам. Я прошу решить вопрос о моей дальнейшей работе в институте.

— Решение есть… есть. Между прочим, вас приглашал к себе Ванин. Вы были?

— Да, я был, спасибо.

Ванин, желая побеседовать с Недосекиным, пригласил его к себе. Сергей Львович явился, но лишь за тем, чтобы, поблагодарив за внимание, заявить, что он — да не обидится секретарь парткома! — не ждет никакой пользы для себя от этой беседы и не видит в ней необходимости, поэтому отказывается от чести быть собеседником. Ванин, как был уверен в этом Недосекин, обиделся.

— Что касается вашей лекционной работы, мы пока не изменили прежнего решения, — сказал Трунов.

— Что же мне предстоит делать в таком случае?

— Мы выделили для вас одну из лабораторий. В полное ваше распоряжение. Работайте.

Недосекин некоторое время не двигался, опустив руки и выпрямившись, как если бы он — робкий подчиненный — стоял перед новым начальником. И растерянность, и сомнение, и подобострастная готовность услужить, и облегчение оттого, что начальник оказался лучше, чем он слышал о нем, — все это в одно короткое мгновение отразилось в позе Недосекина.

— Кому я обязан? — наконец низким, срывающимся, голосом, словно он поперхнулся, выговорил Сергей Львович. — Вам?

— Ванину.

Недосекин постоял еще с минуту, потом вдруг спохватился, заспешил и, поклонившись, быстро вышел из кабинета.

Глава двенадцатая

Вторая половина учебного года — самая напряженная для студентов: подготовка к экзаменам, сами экзамены, а для выпускников — завершение работ над дипломными проектами, защита их. Для Федора этот период в нынешнем году был вообще едва ли не самым трудным за все время учения в институте. Но никогда прежде он не испытывал такой бодрости, как сейчас. Федор работал, не щадя себя. Вместе с тем умелый распорядок дня позволял находить время — больше, чем раньше, — для ребенка, для семьи.

Разными путями к разным целям шли Федор и Марина в своей личной жизни: Федор — молчаливо боясь за Марину, она — ожидая Анатолия, лишь с ним связывая свое будущее.

— Марина поддержала твое предложение, — сказала Надя Степанова, — мы написали заметку о Прохорове. (Ах, Сережка, Сережка! В этой истории с ним Федор готов был теперь обвинять только себя.)

Надя рассказала о дальнейшем поведении Прохорова: декан разрешил ему сдать курс по химии, а Сережка и в ус не дует. Вместо того чтобы готовиться, он ходит и грозит, что куда-то пойдет и «потолкует», — имеет удовлетворительную отметку по химии, а его заставляют снова сдавать.

— Завтра появится заметка и сразу же — общее собрание, — сказал Федор.

Дальше Надя говорила о том, какой порядок установился в группе после избрания нового старосты. И хотя никто не устанавливал какого-то нового учебного режима, по рассказу Нади выходило, что он совершенно новый и очень хороший. Рассказывая, Надя останавливалась на тех подробностях, которые особенно должны были интересовать Федора, и вместе с тем так, как если бы это необходимо вытекало из существа дела.

Просто и открыто смотря в лицо Федору, Надя проговорила, качнув головой:

— Вот скажи, Федор, а? Чего бы, казалось, вам не жить?

Помолчав, добавила тихо и с удивлением.

— Чего не поделили, не знаю!

Федор, склонив голову, задумчиво водил карандашом по столу. Что он мог ответить?

— Я этого не понимаю! — сказала Надя уже у дверей. Постояла, думая о Викторе, и решительно вышла. У нее так не будет!

…Федор, особенно в-последнее время, часто раздумывал о Семене Бойцове; удивляла замкнутость товарища, желание остаться незаметным.

«Почему он чуждается людей? — думал Федор. — Почему малейшая товарищеская услуга вызывает у него такую болезненно-стыдливую реакцию?»

Он старался вызвать Семена на откровенный разговор. Однако с Семеном трудно говорить — он избегал бесед на темы, касающиеся его личности. Но и в беседах, не касающихся его, Бойцов не был словоохотливым. Федор запасся терпением: он был уверен, что Семен в конце концов откроется. Его что-то томило, это ясно. Ведь говорила Надя, что он раньше не был таким букой!

Несмотря на сдержанность товарища, Федор сумел уловить, что у него с Семеном общие взгляды на вещи.

Странными были их беседы: говорил один Федор, Семен слушал, короткими замечаниями поддерживая мысль товарища. Он умел слушать, и Федор не раз со смехом ловил себя:

— Э, да что это я один распространяюсь… Не наскучило, Семен? Ты что помалкиваешь?

— Ты правильно говоришь, — смущенно улыбаясь, отвечал Семен.

Бывали случаи, когда он не соглашался с Федором, — это было видно по его глазам. Федор настораживался:

— Не согласен? А по-твоему как?

Семен коротко и не совсем уверенно, точно стеснялся возражать товарищу, опровергал мысль Федора. Тот начинал спорить. Семен от спора уклонялся, говорил:

— Может быть, и так…

Но Федор видел, что он оставался при своем мнении. Это его сердило, и он выговаривал Семену:

— Если чувствуешь, что прав, — доказывай, спорь! Иначе не доберемся до истины. Истина, говорят, рождается в спорах. Так? Нет?

Семен пожимал плечами:

— Наверное, так.

А Федор думал: «Ах ты, хитрец!.. Все понимает, а отмалчивается».

Желание сблизиться с товарищем натолкнуло Федора на размышления: а что у него было в прошлом? Как жил, как учился, кто его товарищи?

Внимательно просматривая его документы, Федор подметил в них одну деталь: везде, где надо и не надо, Семен настойчиво указывал на свое социальное происхождение. Федор несколько раз перечитывал заявление Семена с просьбой принять его в институт. И здесь между строк чувствовалось сердитое, вызывающее: «Вот каков я! Смотрите не ошибитесь!»

«Ишь ты, — с улыбкой думал Федор, — воинственный, оказывается, мужчина!»

Он написал письмо на завод, где раньше, судя по анкете, работал Семен. Ответ пришел скоро. Директор сообщал уже известные факты. Давал краткую деловую характеристику, выражал свое удовольствие по поводу отличных успехов Бойцова и просил подробнее написать о его жизни.

Во втором своем письме Федор рассказал директору о странном поведении Бойцова, о том, что он чуждается товарищей, замкнулся в одной учебе.

«Он учится отлично, но этого еще недостаточно. Нам хочется, чтобы из Семена вышел настоящий инженер-руководитель. А сейчас в этом мы не можем быть уверены. Нам стало известно, что раньше таким он не был. Что же с ним случилось? Может, были какие-нибудь промахи в прошлом или несчастье, и это его мучит?»

Так вот, оказывается, в чем дело: возвращение отца! Директор писал об этом в полушутливом тоне, подтрунивая над Семеном. Но Федор не склонен был иронизировать. Он подумал:

«Я понимаю Семена. Доведись мне, я бы тоже не возрадовался…» Но тут же добавил про себя: «Но к людям, конечно, не изменил бы отношения. При чем тут люди?» Директор писал:

«Глупый мальчик, — взбрело в голову, что все его презирают. Он заявил, что не уважает людей. Вот это очень серьезно, но вы там будьте к нему повнимательней. Для меня странно одно: неужели до сих пор он все еще переживает? Ведь времени прошло достаточно — припекло, значит, паренька по-настоящему».

Припекло по-настоящему… Еще бы! Была у парня гордость — отец-коммунист, и вдруг все перевернулось.

38
{"b":"234070","o":1}